– Нет! – ответила Эмма. – Забыли затворить слуховое окно, и ветер хлопает рамой.
На другой день, в воскресенье, она поехала в Руан и обегала всех известных ей банкиров. Но они были за городом или в отлучке. Это ее не остановило. Она просила денег у тех немногих, кого ей удалось застать, и все твердила, что у нее сейчас крайность и что она отдаст. Иные смеялись ей в лицо. Отказом ответили все.
В два часа она побежала к Леону, постучалась. Ее не впустили. Наконец появился он сам.
– Зачем ты пришла?
– Тебе это неприятно?
– Нет... но...
Он признался, что хозяин не любит, когда у жильцов "бывают женщины".
– Мне надо с тобой поговорить, – сказала Эмма.
Он хотел было распахнуть перед ней дверь, но она остановила его:
– Нет, нет! Пойдем к нам!
И они пошли в свой номер, в гостиницу "Булонь". Войдя, Эмма выпила целый стакан воды. Она была очень бледна.
– Леон, окажи мне услугу, – обратилась она к нему.
Она стиснула ему руки и стала трясти их.
– Слушай: мне нужно восемь тысяч франков!
– Ты с ума сошла!
– Пока еще нет!
Она рассказала ему про опись, про свою беду: Шарль ничего не подозревает, свекровь ненавидит ее, отец ничем не в состоянии помочь. Но Леон должен похлопотать и во что бы то ни стало раздобыть требуемую сумму...
– Но как же я...
– Тряпка ты, а не мужчина! – крикнула она.
В ответ на это он сказал явную глупость:
– Ты сгущаешь краски. Наверное, твоему старикашке можно заткнуть рот и одной тысячей экю.
Казалось бы, тем больше у Леона оснований хоть что-нибудь предпринять. Никогда она не поверит, чтобы нельзя было достать три тысячи франков. Притом Леон может занять не для себя, а для нее.
– Ну иди! Попытайся! Это необходимо! Беги!.. Сделай все! Сделай все! Я так тебя буду любить!
Он ушел и, вернувшись через час, торжественно объявил:
– Я был у троих... Ничего не вышло.
Молча и неподвижно сидели они друг против друга по обе стороны камина. Эмма пожимала плечами, пристукивая от нетерпения каблуком. Вдруг он услышал ее шепот:
– Я бы на твоем месте, конечно, нашла.
– Да где же?
– У себя в конторе!
И она взглянула на него.
Глаза ее горели дикой отвагой, веки сладострастно и ободряюще смежались, и молодой человек чувствовал, что он не в силах противодействовать молчаливой воле этой женщины, толкающей его на преступление. Ему стало страшно, и, чтобы не ставить точек над "i", он, хлопнув себя по лбу, воскликнул:
– Да ведь сегодня ночью должен вернуться Морель! Надеюсь, он мне не откажет. (Морель был сын богатого коммерсанта, приятель Леона.) Завтра я привезу тебе деньги, – добавил он.
Эмма, видимо, не очень обрадовалась. Быть может, она подозревала ложь? Леон покраснел.
– Но если до трех часов меня не будет, ты уж меня не жди, дорогая, – предупредил он. – А теперь прости – мне пора. Прощай!
Он пожал ей руку, но ответного пожатия не ощутил. Эмма уже ничего не чувствовала, кроме душевной пустоты.
Пробило четыре часа, и она по привычке, как автомат, встала с места – надо было ехать обратно в Ионвиль.
Погода стояла прекрасная. Был один из тех ясных и свежих мартовских дней, когда солнце сияет на белом-белом небе. Руанцы, нарядные ради воскресного дня, разгуливали и, казалось, наслаждались жизнью. Эмма дошла до соборной площади. Только что кончилась всенощная, и народ расходился. Толпа, словно река из трех пролетов моста, текла из трех церковных дверей, а у главного входа неподвижной скалой высился привратник.
И тут Эмма припомнила день, когда, полная надежд и сомнений, входила она под эти своды, а любовь ее в тот миг была еще глубже громадного храма. Она плохо сознавала, что с ней творится, но все же продолжала идти, хотя ноги у нее подкашивались, а из глаз текли под вуалью слезы.
– Берегись! – крикнул голос из распахнувшихся ворот.
Она остановилась и пропустила вороную лошадь, приплясывавшую в оглоблях тильбюри, которым правил какой-то джентльмен в собольей шубе. Кто бы это мог быть? Эмма его где-то видела... Лошадь рванула и укатила.
Да это же виконт! Эмма оглянулась – улица была пуста. Подавленная, измученная, Эмма прислонилась к стене, чтобы не упасть.
Потом она подумала, что, вероятно, ошиблась. Вообще она уже ничего не понимала. Все в ней самой и вокруг нее было ненадежно. Она чувствовала, что погибает, чувствовала, что катится в пропасть. И она даже обрадовалась милому Оме, – держа в руке платок с полдюжиной "тюрбанчиков" для своей супруги, он стоял во дворе "Красного креста" и наблюдал за тем, как в "Ласточку" грузят большой ящик с аптекарскими товарами.
