Она испробовала все. Круг замкнут. Когда Шарль придет, она скажет ему начистоту:
– Уходи отсюда. Ковер, по которому ты ступаешь, уже не наш. От всего твоего дома у тебя не осталось ни одной вещи, ни одной булавки, ничего как есть, и это я разорила тебя, несчастный ты человек!
Тут Шарль разрыдается, а когда выплачется, когда первый порыв отчаяния пройдет, он простит ее.
– Да, – шептала она, скрежеща зубами, – он простит меня, а я и за миллион не простила бы Шарлю того, что я досталась ему... Никогда! Никогда!
Эта мысль о моральном превосходстве Шарля выводила ее из себя. Как бы то ни было, сознается она или не сознается, все равно – сейчас, немного погодя или завтра, но он узнает о катастрофе. Значит, мучительного разговора не избежать, она неминуемо должна будет принять на себя всю тяжесть его великодушия. Не сходить ли еще раз к Лере? Но какой смысл? Написать отцу? Поздно. Быть может, она уже теперь жалела, что отказала нотариусу, но тут внезапно послышался конский топот. Это подъехал Шарль, он уже отворил калитку; он был белее мела. Эмма пустилась стрелой, вниз по лестнице, перебежала площадь. Жена мэра, остановившаяся у церкви с Лестибудуа, видела, как она вошла к податному инспектору.
Госпожа Тюваш побежала к г-же Карон поделиться новостью. Обе дамы поднялись на чердак и, спрятавшись за развешанным на жердях бельем, устроились так, чтобы видеть все, что происходит у Бине.
Сидя один в своей мансарде, он вытачивал из дерева копию одного из тех не поддающихся описанию и никому не нужных костяных изделий, которые состоят из полумесяцев, шариков, вставленных один в другой, а вместе образуют сооружение прямое, точно обелиск. Податному инспектору осталось выточить последнюю деталь, он был почти у цели! В полумраке мастерской из-под резца летела белая пыль, похожая на искровой фонтан, бьющий из-под копыт скакуна. Колеса крутились, скрипели. Склонившись над станком, Бине раздувал ноздри и улыбался; по-видимому, он испытывал чувство полного удовлетворения, того удовлетворения, какое могут дать только примитивные занятия, радующие легкими трудностями и заставляющие успокаиваться на достигнутом, ибо дальше стремиться уже не к чему.
– Ага! Вот она! – сказала г-жа Тюваш.
Но станок так скрежетал, что слов Эммы не было слышно.
Наконец обеим дамам показалось, что до них долетело слово "франки".
– Она просит его не брать с нее сейчас налогов, – шепнула г-жа Тюваш.
– Это предлог! – заметила г-жа Карон.
Им было видно, как Эмма ходила по мастерской, рассматривала висевшие на стенах кольца для салфеток, подсвечники, шары для перил и с каким самодовольным выражением лица поглаживал подбородок Бине.
– Может, она хочет что-нибудь ему заказать? – высказала предположение г-жа Тюваш.
– Да он ничего не продает! – возразила соседка.
Податной инспектор, видимо, слушал, но, как ни таращил глаза, ничего не мог взять в толк. Эмма продолжала говорить, смотря на него нежным, умоляющим взором. Потом она подошла к нему вплотную; грудь ее высоко поднималась; оба не произносили ни слова.
– Неужели она с ним заигрывает? – спросила г-жа Тюваш.
Бине покраснел до ушей. Эмма взяла его за руку.
– Это уж бог знает что такое!
Эмма, бесспорно, делала ему какое-то гнусное предложение, потому что податной инспектор – а он был не из робких: он сражался за родину под Баутценом и Лютценом48 и был даже "представлен к кресту" – вдруг, точно завидев змею, шарахнулся от Эммы и крикнул:
– Милостивая государыня! Да вы в своем уме?..
– Таких женщин сечь надо! – сказала г-жа Тюваш.
– Да где же она? – спросила г-жа Карон.
А Эммы уже и след простыл. Некоторое время спустя они снова увидели ее: она бежала по Большой улице, а потом повернула направо, как будто бы к кладбищу, и это окончательно сбило их с толку.
– Тетушка Роле, мне душно!.. – войдя к кормилице, сказала Эмма. – Распустите мне шнуровку.
Эмма рухнула на кровать. Она рыдала. Тетушка Роле накрыла ее юбкой и стала возле кровати. Но г-жа Бовари не отвечала ни на какие вопросы, и кормилица опять села за прялку.
– Ох! Перестаньте! – вообразив, что это ставок Бине, прошептала Эмма.
"Что с ней? – думала кормилица. – Зачем она ко мне пришла?"
Эмму загнал сюда страх – она не в силах была оставаться дома.
Лежа на спине, она неподвижным, остановившимся взглядом смотрела прямо перед собой, и хотя разглядывала предметы с каким-то тупым вниманием, а все же различала их неясно. Она не отрывала глаз от трещин на стене, от двух дымящихся головешек и от продолговатого паука, сновавшего у нее над головой по щели в балке. Наконец ей удалось привести мысли в порядок. Она вспомнила... Однажды она шла с Леоном... О, как это было давно!.. Река сверкала на солнце, благоухал ломонос... Воспоминания понесли ее, как бурный поток, и она припомнила вчерашний день.
– Который час? – спросила она.
Тетушка Роле вышла во двор, протянула руку к самой светлой части неба и не спеша вернулась домой.
– Скоро три, – объявила она.
– Спасибо! Спасибо!
