Баки трудно было примириться с мыслью, что ему все это не снится, поэтому сначала он пытался игнорировать. Думал, что крики с соседнего подобия кровати скоро утихнут, и он проснется в какой-нибудь камере или сразу в кресле для обнулений, отплевываясь от ледяной воды, которую на него выльют, чтобы привести в сознание. Он пытался отрицать, потому что видел, ну или верил, что видел, как ее убивали, самим фактом ее смерти загоняя в его подкорку одно из кодовых слов. Баки пытался изо всех сил не купиться на подлый обман, но это было так сложно… так невыносимо тяжело и нестерпимо больно.
В заброшенном доме в богом забытом нигде, обследовать которое Баки пока физически не мог себе позволить, было холодно и сыро, матрас весь пропах плесенью, снаружи голодным волком-одиночкой выл ветер, и снилось ему совсем не то, что могло бы помочь согреться. Раздельно спать в таких условиях согласно элементарным законам выживания было противопоказано, но она не шла к нему, а он не звал. И не смел напроситься. Хотя первый раз, когда они оказались в одной постели, случился семьдесят лет назад именно по такой причине: Баки замерз, и самым быстрым способом его согреть было поделиться теплом тела.
Они спали вместе и делились не только теплом, это Баки помнил особенно хорошо, невзирая на все попытки забыть.
Вот сейчас она сидела рядом, живая, и Баки так хотелось, чтобы все случилось, как в 45-ом.
Она убирает руки, чувствуя его напряжение, и он, пользуясь моментом, перекатывается на спину, чтобы видеть темный силуэт на краю матраса. Ничего не объясняя, он просто хватает ее за руку и с силой тянет на себя, роняет себе на грудь так, что ее выпирающая ключица в ночной тишине громко ударяется о металл протеза.
В темноте детали внешности скрывались, взгляда было не прочесть, и какое-то время она пролежала на нем в немом шоке, ощущая теплоту близкого дыхания. Потом ее настигли последствия кошмара, события последних недель и всех семидесяти лет ада, и она вскинулась, предплечьем зажав его шею.
- Зачем ты вернулся!? – она кричит на пределе легких ему прямо в лицо. – Ты должен был спастись тогда! Обязан был! У тебя был шанс! – она седлает его и свободной рукой как попало бьет по груди. – Ты должен был бежать! Бежать и не оглядываться! – она бьет снова и снова, в какой-то момент попадает по металлу, от чего удар возвращается отдачей, но ей все равно, и онемевшей рукой она продолжает бездумно колотить его грудь. – Ты сукин сын! – удар. - У тебя! – удар. - Был! – удар. - Шанс! – на очередном замахе он ставит блок левой, и ее предплечье сжимается в тисках металлических пальцев. Она кричит от ярости и боли, пытается ударить другой рукой, но и ее Барнс умело блокирует. Она брыкается на нем еще какое-то время, рыча на каждое движение, как загнанная в ловушку львица, потом гортанные рыки становятся всхлипами, в которых через раз слышны ядовитые оскорбления на русском, затем всхлипы превращаются в тихий плач, и она бессильно падает Баки на грудь.
На одно ничтожно короткое мгновение Барнсу странно осознавать, что кто-то еще в новом столетии способен испытывать схожую с его боль, но потом он вспоминает, что они ровесники, и все само собой встает на места.
Баки обнимает дрожащее тело, сильнее прижимаясь кожа к коже в попытке разделить на двоих живое тепло. Баки гладит короткие волосы. Баки натыкается пальцами живой руки на шрамы от импланта на спине и вслепую изучает их чудовищный рисунок, на краю сознания спрашивая себя: а болят ли они? Баки ткнется губами ей куда-то во влажный висок и целует разгоряченную кожу, нашептывая абсолютную бессмыслицу на невоспроизводимой смеси языков.
Он вспоминает, что она кричала во сне, перебирает услышанное и осмысливает значение, после чего зовет ее по имени. Не псевдонимами и кличками, даже не тем именем, которое она выбрала для себя сама, пока еще имела на это право – он зовет ее настоящим, единственно правильным именем, которое, вполне возможно, семьдесят лет спустя знал лишь он один.
- Эсма, - шепчет Баки и не ждет ответа. – Эсма… - повторяет он, катая запретное имя на языке, царапая буквами небо, пока, в конце концов, не решается использовать то, что невольно подслушал: - Ты моя Вдова. Ты Гидра, пленившая мой разум. Но лишь мой. И я лишь твой Солдат. И пусть от этого факта каждый из тех, кому мы не достались, перевернется в гробу. Пусть они сорвут себе глотки, пытаясь добиться справедливости у могильных червей.
Она молчит, лишь хрипло и горячо дышит ему в грудь.
- Твоя Диана, - она вдруг мажет губами по его груди и целует там, куда совсем недавно била. – А ты мой Баки, - она снова его седлает, прокладывает дорожку из поцелуев к левой стороне, к жесткой границе из шрамов, лучистым венцом обрамляющих стык плоти с металлом. У Баки вырывается задавленный выдох, слишком громкий в ночной тишине, но он его не слышит. Последний раз, не считая случайных контактов тело к телу в толпе, его касались только сапоги и приклады гидровской опергруппы и руки гидровских лаборантов, готовящих Солдата к обнулению.
