Существует превосходства не вслух. Тут гадательно. Но почти уверен, для Таньки — это способность приползти с температурой тридцать восемь (надо спросить про рекорд) на работу, на Патриаршую службу, на мою выставку (да на любую), в гости — Ленкины дети не раз валились по кругу, Кудрявцев проводил полицейские расследования, Танька иезуитски парировала, что это де плата за вояжи в субтропический рай, на именины Кудрявцев преподнес Таньке термометр Реомюра («Цельсий — для бедных не только кошельком, но и культурой») — все гоготали, через неделю кашляли, а у Пейцвера обнаружился грипп, кажется, из Индонезии. Митька Пташинский легко запомнит любую ахинею («ацетальдегиддегидрогеназ» — не одинокий пример, он в полусне растолкует разницу между «сиамангом» и «сивапитеком», а если в кураже, то подучит желающих мнемонике — к примеру, как не запомнить «криптогамы», если это «тайнобрачные растения»?), но для чувства превосходства есть другой, почти античный, предмет — «нос с горбинкой» (во-первых, нравится мадамам, во-вторых, еще Франц Галль указывал здесь признак несгибаемой воли). Мой скрытый дар — «искусство быть не собой». Мило, когда имярек, услышав в случайных гостях нетолерантный вопрос, всматривается в тарелку, будто там мокрица или, давайте не портить пищеварение, жемчужинка. Какие-нибудь археоптериксы (уточню у Пташинского) наверняка практиковали сию методу. Разумеется, проще припрятать зеркальца душонки, чем наполнить их безгрешностью ангела. «Я выучила, — баснула как-то Раппопорт, — если у тебя святая физиономия, значит, черти провели процедуру омоложения». Нет, ей не свести знакомство накоротке с моими пустынножителями. Никто и тени их не приметит на донцах зрачков. Я благодарен Лене, что ни разу не звала меня в крестные (Пейцвер, напротив, добивался этого места, словно статуса академика, сорвалось.) Впрочем, путаю. Разок возник проект (мы тогда почему-то видались нечасто, да не «почему-то», а из-за «Маленькой О.», у которой, помимо достоинств, вроде аккуратных грудок, гимнастической пластики, диссертации о малых голландцах, сытных завтраков, имелось два недостатка — жительство в Питере и моральные принципы), итак, проект — позвонила (великодушно в одиннадцать): «Ты в Москве наконец, корабль-призрак?» Не отрицал. «Почему не поздравил?» Почти прокурорски, на что почти адвокатски мог бы выставить «с чем?» — полусонный субъект свободен от реверансов, но, согласно Вернье, голубую кровь не пропьешь, — я принес поздравления, воображая, что они отобедали с Далай Ламой, взяли в аренду на сорок девять столетий виллу Бальби, сдружились с Джорджем Терруанэ, не уверен, что таких, как Терруанэ, разумно приваживать к дому; конечно, я сразу вспомнил рыдающий счастьем и завистью звонок Таньки — чет-вер-та-я де-воч-ка! — и она следом пророчила близнецов, сейчас близнецы участились. «Дашенька не прочь видеть тебя своим крестным, во всяком случае, я могу быть уверена, что до восемнадцатилетия ты не окажешь на нее дурных влияний» (заход в моем стиле, я почти таю). Танька кстати пришлась, сказал, что успел с ней столкнуться, она, курва, опять с хворью — кхе-кхе — я мечтаю, но вдруг приболел? я слишком ответственен. Откуда мне было знать, что Танька, неприлично здоровая, пользуясь снизошедшей на Лену благодатью, танцует вкруг новорожденной чуть не каждый день? Потом, потом, когда совершал подношение подобающей торжеству погремушкой, Лена все же спросила, почему не мог запросто ответить, что завален работой? У автора с книгой (экскурс в творческую биографию Субботина), как у женщины — с младенцем.
Получается, не так уж мой отец был не прав, измысливая для сына путь контрразведчика — у меня сверхспособности, точно, если я, у них за столом со всей компанией, преспокойненько передаю с почти житомирским акцентом анекдот о ребе и бобыле, который втюрился в супружницу ребе, матрону фигуристую, хоть многоплодную, в чем сознается ребе на исповеди (или как там у них это принято называть), а ребе дает совет купить козла, потому что если козел околеет, плакать не станешь, а вот если супружница, то выльешь вавилонские реки слез — не все же мне декламировать плач Петрарки по донне Лауре. Если приглянулся анекдот, не забудьте последнюю фразу сионского мудреца: «E sempre bene!» Люди так одичали, необходим перевод: «Больше оптимизма!»
11.
