Имя вестницы, пересказавшей штудии Пташинского и Раппопорт, нетрудно угадать. «Разве так себя ведут лю-лю-лю-люди?!» — мне пришлось отпаивать ее чем-то медицинским — «Рада (дружественный всхлип), что немного тебя (всхлип) успокоила», — резонный вывод после второго пузырька, но, поверьте, Abgeschiedenheit («Отрешенность», как говаривал Майстер Экхарт), о которой мы узнавали на чердаке у Петровских Ворот, надежней всякой медицины. А еще Пташинский, когда в ударе (а когда не в ударе?), имитирует Вернье — голос, интонировку, барственный баритон, игривые — а как иначе? зато аудитория слопает что угодно — паузы: «Слава — дым! — сказал Герострат, доставая спички» (все гогочут, я со всеми, но не припомню, чтобы Вернье отпускал анекдот с геростратовой бородой) — «Турецкий кебаб из макрели прямо с лодки! Угощайтесь!» — тут Пташинский подает встречную пискляво-женскую реплику — «А если мы станем пахнуть рыбой?» — «Ничего страшного. Девушка, пахнущая рыбой, — дело обыкновенное. Вот рыба (пауза натуралиста), пахнущая девушкой, — повод для беспокойства». Многие убеждены, что подобные миниатюры вроде венка на могилу друга. Пташинский булькает белковым счастьем, говоря, что Вернье отдавал должное «кебабу» исключительно ради рифм (Мурина на пол-Москвы раструбила, как они обжирались кебабом): «Получить взаимность бабам / Проще лаской и кебабом» — «Разве много надо бабам? / Накорми ее кебабом! / Баба, ты смотри, не рада, / Потому что бабе надо / Уделить одну минутку / Для любви, не для желудка. / А потом купи кебаба — / Человек ведь тоже баба». Вариации с «бабами-кебабами» бесконечны, как «купи слона». Но можно и путевой прозой: «Осторожней, отличницы! — Пташинский примеряет вслед за Вернье молодецкое прихохатывание, — сначала изучим подземелье Цистерны Базилика (далее экскурсоводческой скороговоркой) — античная древность, 336 колонн, голова Медузы вниз головой, турки осушили в 1985 году, Кончаловский тут как тут снимать “Одиссею”, потом осушим цистерну ракии, а там, глядь, вы уже раком. Будет что вспомнить на старости лет. Поделиться опытом ветеранок с подрастающим поколением».
«Но вообще, фууух, — Пташинский не прочь угощаться сигарами Кудрявцева, все равно у Пташинского объем легких, как у скаковой лошади, — Вернье втюхивал какой-нибудь клуше: у вас глаза Моны Лизы! Вы знаете женщину, которая после такого останется тверёзой? Особенно, говорил, безотказно Мона Лиза воздействует на проводниц. Мы, помнится, тряслись с ним в Белоцарск. Хочу, говорил, в Белоцарск, хоть рожа тресни или другой какой организм. Ну, все Андрюшу знаете, он произнести краснопузое название Белоцарска не мог. Если произнесу, говорил, душа моя выскочит вместе с рвотными массами. Ладно. Сели, поехали. Три дня по железке. Или пять? Половину пути мы были в дым. Вторую половину в коромысло. А потом — фууух — ночью поднимаюсь — думаю, где та Ирина, что даст мне аспирина — а Андрюши нетути. Я, стыдно признаться, разволновался словно новобрачная. Бегу в сортир — вдруг он в дыру встал мордой. Бегу в тамбур — может, в отрубе, когда вышел перекурить. Хотя он дымил и в купе — нас пытались штрафануть, а он отвечал с виноватой улыбкой: меня, простите, голубая кровь тянет к папиросам лежа на оттоманке. Но где же, где же мой аристократический друг? Будить попутчиков? У них и днем физиономии кызыльные. Проводница! Фууух-фууух (пепел пусть сам спадет — научал Вернье — если пепел с сигары стряхиваешь — значит, плебей). Рвусь к проводнице — славатегосподи, не заперто, только тьма древнеегипетская и похрапывание, как у метательницы ядра — вот, думаю, доверяй внешнему впечатлению, днем ее видел — хрупкое впечатление, а тут, трогаю, жилистое впечатление, лапа и бедро железные — раз, из-под простынки — Андрюшкино личико — чего? тебя слабит, что ли?»
