Она ясно осознавала, что он желал ее. Это было очень легко распознать и не было чем-то новым для нее. Этого желало не менее сотни мужчин. И она вполне умела обходиться с ними. Она кокетничала с ними, забавляясь этим. Ей отпускалось множество утонченных комплиментов, восхваляющих ее красоту, превозносящих ее добродетели. Ее волосы, губы — обожались, глаза сравнивались со звездами и драгоценными камнями. Ей предлагались все видимые и невидимые щедроты в виде ценностей и мужской добродетели, рисовались ужасные последствия, вплоть до самоубийства, в случае, если эти щедроты не будут приняты, а ее внимание не удостоит страждущих соискателей. Она играла ими, улыбалась, отказывала, держа их все время около себя на коротком шелковом поводке.
Но она боялась смотреть на свое отражение в зеркале. Она никогда не могла поверить, что на самом деле сама по себе была такой обольстительной, и подозревала, что прельщает всех своим могуществом, богатством и властью.
Теперь, когда она посмотрела в это своеобразное зеркало — его лицо, — она поняла, что все до сих пор было только тенью настоящих чувств и настоящей страсти.
Она поднялась, испытывая потрясение и стыд. Он не глядел на нее, занимаясь своим делом так целеустремленно, словно оно требовало от него полного внимания.
Меланта стряхнула песок с накидки и зашагала к зарослям высокого тростника, чтобы поскорее укрыться в нем.
Рук замер, слыша ее удаляющиеся шаги. Сейчас он сидел на корточках около ее мехов, собираясь сложить их.
Он был подавлен и потрясен. Шутя и смеясь, она одним легким усилием разнесла в щепки его «оборонительные сооружение», над созданием которого он так долго и упорно трудился. Она лежала на нем, игривая и беззаботная, как ребенок, и безрассудная, как потаскушка.
Он дотронулся до того места на подбородке, которого касались ее губы, а затем стал разглядывать свои пальцы.
До тех пор, пока она держится на расстоянии от него и презирает его, он находится в безопасности. Ее настроение и высокомерие служили для него своеобразной защитой, а ее высокое положение создавало между ними непреодолимую стену даже здесь, когда они были одни в этой глуши. В те моменты, когда воля его ослабевала и желания грозили слишком сильно захватить его, ему лишь достаточно было вспомнить ее слова о том, как она презирала и не любила грубых простых людей.
Но уже ничто не могло спасти и остановить его, если она вздумает обрушить на него свое очарование смеха. Вот где таилась ее настоящая власть — совсем не в ее красивой внешности или ее положении. Она смеялась над Ланкастером, и сын короля оказался перед нею на коленях. Теперь она рассмеялась снова, и Рук сразу же был сражен, побежден, и оказался совсем беспомощным, как один из зверей Цирцеи.
И еще он понял, что страстно желал своего поражения. Боль в пустом желудке, да что там — боль от пронизывающего копья была бы ничем в сравнении со сладостной болью желания, горячей волной растекавшегося по его телу.
Он закрыл глаза. Он дал клятву верности дочери дьявола. Это было как раз тринадцать лет назад — несчастливое и роковое число. Вот она и пришла за ним!
Птицу надо накормить. Это было ясно без слов. Все камни на рукавице и приманке принцессы, все камни, которые остались в брошенных ими сундуках, все ее меховые одежды и украшенные жемчугом платья не стоили и половины того, во что оценивался этот белый сокол. Испытываемый самим Руком голод, чувство опасности, неловкость, возникшая между ними — все это отступило на задний план теперь, когда встал вопрос о питании сокола.
Гринголет не ел уже два дня. Он был возбужден, рвался на охоту, расправляя крылья и выпуская когти. Принцесса готовилась к охоте, заменяя путцы и осматривая должник и клобучок.
Огромные стаи птиц, которые опускались на реку утром на рассвете, уже исчезли. Теперь пролетали лишь редкие и одиночные птицы. Несмотря на то умение, которое продемонстрировала принцесса Меланта, когда она обращалась с приманкой, Рук совсем не был уверен в ее мастерстве как охотника. А сегодняшнее ее ребячество утром тем более не укрепляло его во мнении, что она может участвовать в этом сложнейшем виде охоты. Сам он совсем не умел охотиться с соколами. Предстоящая охота рядом с широким руслом реки все более внушала ему опасения — преследуемая птица обязательно ринется дальше от берега и, значит, атака произойдет над водой.
Однажды он был при дворе, когда Ланкастер и его брат, принц, возвращались с соколиной, охоты. У них тогда было что-то около полу десятка хорошо обученных соколов, охотившихся на журавлей и цапель. Он помнит, как среди большой и яркой процессии было множество слуг в мокрой одежде, промокших придворных и собак с влажной шкурой. Тогда витал всеобщий дух оживления — день был не очень холодным, и замок с теплым очагом совсем близко.
Здесь не было ни собак, ни слуг, на случай, если сокол выпустит свою жертву под водой. А единственным придворным был сам Рук.
