Она и сама испытывает похожие эмоции. В ней столько адреналина, что она могла бы обогнать пантеру. Она промокла насквозь, блузка снова прилипла к груди. Но она держится за летчика, и оба медленно, но верно движутся вперед. Иногда Бланш громко по-немецки велит ему отдохнуть; он понимает, потому что каждый раз она кивает на скамейку. Так они пробираются по тихим улочкам к Аустерлицкому мосту, одному из самых уродливых мостов Парижа. Даже Клоду при виде него не удавалось изобразить восторг. Вместо очаровательных, украшенных цветами плавучих домиков, которые пришвартованы ближе к центру города, здесь стоят промышленные суда. Бланш внимательно осматривает их, пока наконец не замечает небольшую баржу с птичьей клеткой, прикрепленной к флагштоку. В клетке сидят две птицы со сломанными крыльями; крылья перевязаны, они безжизненно висят вдоль птичьих тел.
– Покалеченные птицы, – шепчет Бланш по-английски.
Зрачки летчика расширяются; он смотрит туда же, куда и она.
– Там. Видишь?
Он кивает.
– Ты должен пойти туда сам. Женщины не сопровождают простых матросов на баржу. А ты выглядишь именно так. Мы не должны рисковать. Сейчас, когда ты почти свободен.
– Я не знаю… не знаю, что сказать. – Он начинает заикаться. В глазах Бланш стоят слезы, ее переполняет нежность. Она качает головой; не должен он видеть ее такой. Она ему не мать. Он ей не сын.
Она отталкивает его и смотрит, как, засунув руки в карманы, опустив голову, он медленно идет через мост, потом шаркает по ступеням, ведущим к берегу реки, и наконец поднимается на баржу и исчезает из вида. Вдруг Бланш понимает, что не знает его имени; так и не спросила. Ей так отчаянно нужно это знать, что она чуть не кидается вдогонку. Она жаждет связи – чего-то более реального, чем воспоминания об этом невероятном приключении. Чего-то, что соединит ее с человеком, которому она помогла. Помогла по-настоящему: не прошла мимо, не стояла, издалека наблюдая за чужой бедой, не просто дала денег. Если бы она знала его имя, то могла бы записать его и в один прекрасный день – боже милостивый, неужели в один прекрасный день все это закончится? – найти этого юношу. Может быть, после войны он вернется в Париж, чтобы найти ее? Но нет, он тоже не знает ее имени.
Бланш понимает, что им лучше ничего не знать друг о друге. Так будет лучше для них обоих, если… если случится то, о чем ей страшно подумать. Поэтому Бланш отворачивается, смахивая слезы, и идет обратно к «Ритцу». Прогулка обещает быть долгой, но сейчас ей это нужно.
Она должна вынырнуть на поверхность. Быть среди живых, среди преследуемых, среди действующих. Потому что после долгих месяцев – даже после долгих лет, после почти двух десятилетий замужества – она наконец чувствует, что заняла среди них свое законное место.
– Клод, я… – Она врывается в их номер сразу после возвращения в «Ритц», успев лишь широко улыбнуться Фрэнку Мейеру, который стоит за стойкой бара и с облегчением улыбается в ответ. – Клод! Хло! Ты не поверишь, что я только что сделала!
– Где ты пропадала? – Муж бросает на нее сердитый взгляд, потом смотрит на карманные часы, такие же старомодные, как он сам. – Уже поздно, тебя не было несколько часов. Где ты была, эгоистичный ребенок? Неужели ты не подумала обо мне, о том, как я буду волноваться? Но нет, ты всегда думаешь только о себе!
Ее муж. Ее спаситель. Его лицо искажено гневом. Он не видит ее – решительную Бланш, отважную Бланш. Бланш, которой срочно нужно выпить чего-нибудь крепкого. Нет, он видит только свою жену, которая сейчас доставляет столько хлопот, столько хлопот! В конце концов, ему нужно управлять гостиницей, полной нацистов, которым он должен кланяться и угождать. У него нет времени на ее выходки и придирки, на Бланш – сплошное разочарование. Разве он не повторяет ей это снова и снова?
Ее невыслушанный рассказ о гордости и храбрости, достоинстве и достижениях, как раненая птица, бьется на полу. Клод не видит там ее, эту искалеченную, мертворожденную историю.
А Бланш видит. Она перешагивает через нее, направляясь в ванную, закрывает дверь и погружается в теплую воду. Снаружи, в спальне, один раз звонит телефон.
Дверь в их люкс открывается и закрывается.
Когда Бланш выходит из ванной в пустой номер, она все еще видит ее на полу. Историю, которой уже никогда не поделится с мужем.
Лживый ублюдок этого просто не достоин!
Звонит телефон; как обычно, всего один звонок. Клод бросает взгляд на жену, которая собирается уходить, не объясняя куда и зачем. Близится вечер, но для ужина еще слишком рано. Он давно собирается сводить Бланш куда-нибудь, даже если для этого придется израсходовать все продовольственные талоны. Обычно они, разумеется, едят здесь, в «Ритце» – в этом весь смысл пребывания в отеле. Сотрудникам и их семьям всегда достаются объедки с нацистских банкетов; это еда, которую можно получить без талонов.
