Допустим, смотришь на известного артиста, статного и красивого мужчину, на которого вешаются поклонницы. И вдруг, как по волшебству, рядом с ним оказывается неприметная и порой даже несимпатичная женщина. Однако такое «семейное счастье» бывает горьким и скоротечным, ибо артист начинает пить как не в себя, стремительно теряет здоровье, работу, попадает в разные неприятные передряги и кончает жизнь трагически в течение трёх-пяти лет. Я покосился на Высоцкого и вспомнил, что у него тоже в последние три года жизни появится юная поклонница.
— А здоровскую ты историю вчера Васе Шукшину рассказал, — хохотнул он. — Кстати, он уже и название придумал для фильма — «Один в поле».
— Какой «Один в поле»? — опешил я. — Я вчера просто пошутил.
— Ты пошутил, а он сценарную заявку с самого утра строчит, — пророкотал Владимир Семёнович. — Стрельба, погони, драки, а какие диалоги можно шикарные написать: о жизни, о любви, о перерождении. О том, что у каждого человека всегда есть второй шанс, чтобы свою судьбу переиначить. Эх, я бы сыграл такого отчаянного парня. Надо будет с Васей это дело обмыть и обмозговать, ха-ха.
— Снимайте, что хотите, только дайте человеку поработать, — буркнул я и уставился на начало своего нового сценария.
Как вдруг на крыльцо дачи ворвалась наша администратор Фрижета Гургеновна. Она несколько раз тяжело вздохнула, пытаясь восстановить, сбившееся от бега, дыхание и выпалила:
— Феллини, бросай всё! Там в кинохранилище твой фильм сожгли!
Кинохранилище в «Доме творчества» представляло собой комнату с множеством деревянных полок, где покоились железные коробки с киноплёнкой. Оно мало чем отличалось от библиотеки, только вместо корешков разноформатных бумажных книг, на нас смотрели однотипные металлические оболочки хорошо воспламеняемых плёночных кинофильмов. И хоть на окнах хранилища имелись решётки, а дверь запиралась на основательные замок, на плиточном полу валялись четыре почерневшие от пламени коробки, в которых от моего кино остался только презренный пепел.
Фрижета Гургеновна, дабы успокоить меня, аккуратно гладила по плечу, а за спиной сурово сопел Владимир Семёнович Высоцкий. И сама эта дикая ситуация, что какой-то идиот и недоумок, желая отомстить, дошёл до порчи государственного имущества, требовала какой-то моей реакции. Поэтому выждав три секунды, я закричал, словно мне шарахнули по пальцу молотком:
— Суки! Сволочи! Ненавижу!
— Ничего-ничего, — зашептала Фрижета, — негативы на киностудии сохранились, снова всё смонтируешь. Время-то ещё есть.
— Это, дорогая Гургеновна, преступление перед человечеством, это похуже выстрела в товарища Ленина и в товарища Пушкина, — прошипел я, закрыв лицо руками. — Время, конечно ещё осталось, и по второму разу фильм смонтировать проще, чем в первый раз. Но мне нужен список всех сотрудников киностудии, кто работает на фестивале. Я их просто обязан опросить, потому что в каждом деле есть человек, который что-нибудь да знает.
— Зачем тебе, Феллини, этим пачкаться? — пророкотал Высоцкий. — Пиши заявление в милицию, пусть она и разбирается.
— Не надо в милицию, — пролепетала наша администратор, которая первая попадала под подозрение.
— Всё верно, — кивнул я, убрав руки от покрасневших глаз. — Обвинят невиновную Фрижету Гургеновну, ничего не докажут, но испортят репутацию и всю будущую карьеру. Поэтому поступим следующим образом: мы сейчас идём в буфет пить успокоительный кофейный напиток. А ты, дорогая Гургеновна, всё это замети и выброси. А кто спросит: «где мой детектив?», скажешь: «Феллини увёз на киностудию». Я подтвержу. Ничего, разберёмся, — улыбнулся я и подмигнул своим ошарашенным коллегам.
«Чуть не прокололся, ёкарный бабай, — проворчал я про себя, когда с Высоцким пошагал в буфет. — Чуть не заржал в голос, увидев пепел от киноплёнки. Да у меня этих копий три штуки. Как чувствовал, что нужно напечатать монтажную версию про запас. Спасибо, ангел дорогой, что вовремя надоумил. И вот теперь я этого неведомого злопыхателя возьму голыми руками и так припугну, что он на всю жизнь запомнит. А ещё лучше, если я его завербую. Коли на меня стали точить зуб наши мэтры Козинцев и Хейфиц, то непременно настанет тот час, когда им понадобятся шестёрки-исполнители мелких и неприятных поручений. К тому времени слух о том, кто сжёг плёнку, разрастётся нелепыми подробностями и расползётся по всему „Ленфильму“. И тогда у меня появится свой человек в неприятельском лагере».
— Что-то ты, Феллини, не выглядишь расстроенным и убитым? — ухмыльнулся Владимир Высоцкий, когда мы в практически пустой столовой сели пить кофе с бутербродами. — Другой на твоём месте давно бы волосы на голове рвал, а ты сидишь и улыбаешься. Как это понимать?
— А так и понимай, что уныние, Владимир Семёнович, — это смертный грех, — произнёс я, тут же сделав серьёзное лицо. — А ещё иногда на поверку всё кажется не таким, как есть на самом деле. Да что я тебе рассказываю, вчера в полночь наши разбойники тоже полагали, что они — охотники, а потом оказалось, что они — жертвы.
