- Я не думаю, я знаю точно: моя дочь умна, и уж точно не станет тащить в квартиру (и уж тем более – в свою комнату) того, в чьей порядочности она не уверена на сто процентов, – сухо, но с толикой гордости в голосе, сообщила мама, в упор не глядя на Катю. – Поэтому я абсолютно спокойна.
Хоть эти слова и не могли не польстить, Катя тем не менее не собиралась так просто отступать.
- И все равно! – спустя минуту сказала она. – Ты должна переживать за мою невинность! С ружьем в руках охранять мою неприкосновенность и отгонять всех особей мужского пола от меня кувалдой! А ты реагируешь так, будто я значу для тебя меньше, чем… пыль на подоконнике! – вспылила Катя.
- Не говори глупостей! – теперь, похоже, уже начинала злиться маман. – Ты взрослый человек, и у тебя есть собственные мозги в голове! И я что-то не припоминаю, чтобы ты хоть раз что-то делала, не подумав.
- Да неужели?
- Давай не будем спорить, ладно? – мама слегка поморщилась и недовольно покосилась на неё. – У меня нет на это времени, у меня суп варится.
- Разумеется, – холодно отозвалась Катя.
- Или ты предлагаешь мне ударить Влада кувалдой по голове? – поинтересовалась маман, поправляя передник.
- Ну… Можно не по голове, – буркнула Катя великодушно.
Нет, детектива Эла по голове бить точно не стоит. Можно хотя бы по пальцу. В качестве исключения. Катя вдруг живо представила себе картину, где воинственная маман в цветастом переднике в синие васильки с грозным боевым кличем, замахиваясь огромной, с собственный рост, кувалдой со всей силы бьет ею по мизинцу детектива. Тот вопит неожиданно тоненьким девчачьим голоском и отчаянно трясет рукой, подпрыгивая от боли и с выпученными глазами дует на несчастный распухший палец. А маман, с величественным видом опираясь на своё смертоносное оружие, высокомерно и презрительно поглядывает на ничтожного поверженного врага, а сама Катя восторженно аплодирует. Эх, мечты, мечты…
Маман цокнула языком и покачала головой.
- Откуда столько негатива по отношению к бедному парню? – встав со стула, она подошла к плите и открыла кастрюлю. Аппетитный запах куриного супчика, и до этого витавший в воздухе, значительно усилился. Катя проглотила слюнки. К счастью, злой-презлой рок преследовал только мамины пироги. С духовкой маман всегда была на «Вы».
- С какого хрена этот ушлепок вдруг бедным стал? – недовольно проворчала Катя.
– Не ругайся.
- Нет, обо мне думаешь всякие гадости, а его защищаешь! – не унималась Катя.
- Куда это я подевала столовую ложку?... – бормотала маман, с озабоченным видом шаря по кухонному столу. – Только ж была под рукой… Ты, кстати, её не видела?
Катя скрипнула зубами, сжимая в руке несчастную малиновую ночнушку. Это просто уму не постижимо! Почему у всех нормальные, гиперзаботливые мамаши, которые трясутся от ужаса за своё невинное дитя при мысли о том, что оно могло с кем-то поцеловаться, а у неё – мамаша, у которой материнские чувства просыпались лишь время от времени. Притом, частенько не тогда, когда нужно. Например, когда Кате захотелось свалить с биофака, той приперло вставить своё веское словечко. А вот когда в четырнадцать лет Катя с невозмутимым выражением физиономии поделилась с маман новостью о том, что этой ночью лишилась своей дорожайшей невинности, та с превеликим волнением спросила лишь, предохранялась ли её дочурка. И получив утвердительный ответ, ту же успокоилась и продолжила вязать свитерок. Это вместо того, чтобы назвать малолетней шлюхой и оттаскать за волосы, с последующим запиранием на домашний арест на год и убиванием её тогдашнего парня.
