– Напиться хотелось.
– Напился?
– Да.
– Полегчало?
– Нет.
– А завтра утром похужеет еще, – сообщила Наташа. – Помяни мое слово. Так стоило ли напиваться?
– Стоило? – Беляев повернулся, попытался подняться, не получилось. – А что еще делать? Если ты ощущаешь полную свою никчемность, если… И вообще, тебе-то какое дело до всего этого?
Он замолчал. Актриса смотрела выжидающе, наконец не выдержала, поторопила:
– Ну! Что еще если?
– Если ощущаешь, что тобой пользуются.
– Кто тобой пользуется? – фыркнула актриса с такой брезгливостью, словно пользоваться тут и нечем вовсе.
– Все, – упрямо произнес Леша и сел. Теперь только понял, что сидит на диванчике в клубном гардеробе. – Все, даже ты.
– Ага, – кивнула актриса. – А мне-то казалось, что это ты мной пользуешься, то есть меня пользуешь. Да еще и за деньги.
– Дура, – чуть не проплакал Алексей. – Я не за деньги. На хрен мне твои деньги.
– А почему тогда? – саркастически усмехнулась Наталья.
– Я люблю тебя, – промямлил Беляев.
– Сам-то понял, чего сказал? – Наташа села на край диванчика. – Пойди-ка ты поспи.
– Не веришь?
– Нет.
– Почему?
– Потому что ты врешь, – пожала плечами актриса. – Даже если не осознаешь этого, все равно врешь.
– Почему?
– А зачем тебе это нужно? Вставай. Давай руку. – Наташа встала, протянула хрупкую аристократическую ладошку, словно из фарфора вылепленную. – Подымайся, ну же.
Алексей проигнорировал тонкую музыкальную кисть, которая при всем желании не могла выступить в качестве опоры. С трудом встал, качаясь, пошел прочь.
– Лешк, ты куда? – позвали сзади.
– В туалет, – отозвался Беляев. – Мутит меня.
– Еще бы, столько пить!
– Меня от вас мутит. От всех вас блевать хочется. И от себя в первую очередь.
Он проперся в туалет, заперся в кабинке и опустился на холодный кафель. Негнущиеся руки вцепились в белоснежный унитаз, обхватили, как самого близкого и дорогого человека, притянули. Тошнило, но организм упорно не желал выворачиваться наизнанку.
Леша прикрыл глаза: кажется, больше никто не плясал. Хоровод распался, а канкан устал. Веки тяжело приподнялись, перед глазами стоял сероватый кафель и белоснежная керамика.
– Умру! – промычал Беляев. – От вас от всех, суки, умру!
– Слушай, Наташк. – Леша повернулся на бок, залюбовался женщиной, что лежала рядом. Обнаженная грудь мерно вздымается в такт дыханию. Настоящая женщина дышит грудью, животом дышать не умеет. Глаза, что изучают бегающие по потолку тени, блестят в темноте, как два агата.
Леша сглотнул, снова ощущая желание, произнес задушенно:
– Натали, выходи за меня замуж.
Актриса ответила не сразу. Сперва на ее лице пронеслось легкое удивление, затем она неторопливо грациозно повернулась к любовнику. Глаза Натальи горели адским пламенем, на губах играла задорная улыбка.
– Мальчик Леша, ты что, с ума сошел? – сказала ровным, ласковым голосом.
– Почему?
– Потому что этого никогда не получится.
– Почему? – повторил Беляев.
– По определению. – Женщина снова перевернулась на спину и уставилась в потолок. – Ты сам хоть понял, какую хрень ляпнул?
Беляев не ответил. Тоже уставился в потолок в поисках того, чем любовалась Наташа. Не нашел. Какое-то время лежали молча. Наконец Алексей нарушил тишину, губы зашлепали сами собой, произнося тихие, не похожие ни на что слова:
– Они стояли в одном дворе. Два снеговика. Я проходил мимо них часто. Одного слепила молодая мама для своего трехлетнего сына. Мальчик так радовался, что женщина не могла не вложить в свое творение всю свою любовь. Второго слепили двое первоклашек. Не так умело, не так красиво, но тоже с чувством. Радость жизни, радость зиме, радость первому снегу. Радость искрилась во втором. И в обоих была чистота. Потом пришли пьяные подростки и прилепили им половые принадлежности. Первая превратилась в женщину, второй стал мужчиной.
Леша замолчал на секунду, будто вспоминая что-то, потом заговорил снова:
