– Нет, Беляев. Не понимаете. Я, по идее, должен сообщить компетентным органам о том, что в моем заведении существует канал распространения наркотических веществ. А компетентные органы, в лице милиции, должны будут произвести расследование. Организовать дознание, допросы медперсонала и больных. Хотя показания последних, ввиду специфики нашей больницы, не могут быть признаны сколь-либо весомыми для следствия. Стало быть, остается персонал. А поскольку крайние формы допроса, в простонародье – пытки, запрещены у нас по закону, то и правоохранительные органы будут поставлены в затруднительное положение. – Голос у Петровича мягкий, монотонный, тихий. Он произнес эту нелепицу буквально на одном дыхании, ровно, изредка повышая голос в нужных местах, чтобы придать фразе ритм. – Таким образом, Беляев, вы ставите сразу большое количество людей в тяжелую ситуацию, отрываете их от более важных дел. Это ведь нехорошо?
– Нехорошо, – соглашаюсь я.
В голове как-то необычно пусто, то ли конопляный угар все еще бродит по организму, то ли те красненькие ампулки, проглоченные мною перед визитом к Петровичу, дают о себе знать. Что ж они мне подмешали?
– Нехорошо, – повторяет за мной Петрович. – И к тому же противозаконно. Вы ведь, Беляев, знаете, что употребление наркотических веществ запрещено законом. Знаете?
– Знаю, – опять соглашаюсь я, а внутри противно как-то делается.
– И вы, Беляев, безусловно, знаете, почему употребление наркотических веществ запрещено законом. Знаете?
– Знаю.
– Почему?
– Потому что это вредит здоровью.
У Петровича на столе камушек стоит. Красивый. Какая-то порода, и из нее большой кристалл высовывается. Кварц или еще что-то, может, соли какие-то… В полутьме кабинета острая грань кристалла сияет нестерпимым блеском. Кажется, что спрятаться от ее света невозможно. Этот свет режет глаза, и вместе с тем отвести от него взгляд я не могу.
– Правильно, Беляев, вредит здоровью. В частности, конопля, которую вы курили, ведь это была конопля?
– Конопля.
– Конопля вредит мозгу. Сильно вредит. Профессиональная болезнь курильщиков конопли – это провалы памяти, рассеянное внимание, периодические истерические состояния. Вы знали об этом, Беляев, и все равно употребляли анашу. Это очень плохо сказывается на вашей памяти, Беляев. И это сильно беспокоит меня. Вы должны пройти тест. Согласны?
– Согласен.
– Помните ли вы, как вас зовут?
– Помню.
– Как?
– Андрей Николаевич Беляев.
– Хорошо. Сколько вам лет?
– Тридцать.
– Номер вашей палаты?
– Сорок три.
– Не спать! Сучонок! Не спать! – вдруг заорал у меня в голове дядя Дима. – Он тебя колоть сейчас будет! Не спать!
Я вздрогнул и моргнул. Режущий свет кристалла угас, комната посветлела, голос Петровича потерял свою чарующую мягкость.
– Кто передал вам порцию конопли?
Я молчал.
– Беляев, кто передал вам порцию конопли?
– А делать-то ему что? – спросил Егор. – Влипнем мы, влипнем…
– Время тяни, – отрезал дядя Дима. – Время тяни.
– Бежать надо… – как эхо проплыло на краю сознания. Петр.
– Я плохо помню, – пробормотал я, с трудом выталкивая слова через вязкость слюны.
– Напрягите память, Беляев. Кто передал вам порцию конопли? Вспоминайте. Вот этот человек дает вам сигаретку. Как он выглядит? Какого он роста?
– Тяни время!
– Бежать надо…
Я почувствовал, как мир вокруг валится куда-то в черную яму! Голоса внутри смешались в безумную какофонию, вопросы, ответы, свет кристалла! Таблетки! Конопля! Все это сыпалось, падало вниз, в огромный черный зев, в ящик!!!
– Падай! – закричал дядя Дима. – Падай на пол! Катайся…
Через хаос разрушающегося мира я поймал этот крик, эту команду, как спасательный канат. Я ухватился руками за голову, застонал и обрушился вниз на мягкую твердость ковра.
– Ыыыыыы… – Опрокинутый стул отлетел далеко к стене. Я сучил ногами, катался по ковру, раскидывая вокруг клочья не то слюны, не то пены. – Ыыыыы…
Затем вбежали санитары.
Из галоперидоловой дури я выбрался только через неделю.
Если вас помещают в дом для умалишенных, запомните одно правило. Никогда, если это возможно, не глотайте таблетки, которые дают вам врачи.
– Ну как? – Передо мной маячила физиономия Вовчика. – Живой?
– Ага… – Голова была необыкновенно тяжелой, а в теле ощущалась невероятная слабость. Трудно было даже открыть глаза.
– Тяжело тебе пришлось, – посочувствовал Вова и через паузу добавил: – Спасибо, что меня не сдал.
– Не за что.
– Есть за что, серьезно. Спасибо. Я тебе организую дозу. Завтра.
– Нет уж, мне, кажется, хватит. – Я попытался перевернуться на бок, но не смог, перед глазами забегали черные мушки.
– Эй, ты не дергайся. Тебе нельзя сейчас. Лежи сил набирайся. Может, принести чего?
– Ага. Апельсинов. – Говорить мне было трудно. Больше всего хотелось закрыть глаза и спать.
– Ну… – Вовчик почесал затылок. – Пожалуй, это я могу.
– Шучу…
– Да ладно, принесу. Ты мне лучше вот что скажи: ты кем был там?
– Где?
– Ну, там. – Вовчик выразительно кивнул куда-то назад. – Снаружи.
– А что?
– Да так. Просто интересно, что ты за птица такая. С виду лох лохом, ты уж не обижайся.
– А что? – снова спросил я.
