В хозяйстве этих эскимосов собаки используются, главным образом, для охоты, и лишь во вторую очередь — в качестве упряжных животных. Обычно каждый охотник на тюленей имеет собственную собаку, которую он ведет на привязи; но иногда два или три охотника используют одну и ту же собаку. В этом случае они вместе выходят утром из дому и бродят по льду, пока собака не обнаружит первую лунку. Один из охотников остается возле этой лунки, а остальные идут с собакой дальше. Когда собака найдет вторую лунку, около нее остается второй охотник, а с собакой идет третий и т. д. Если охота происходит не дальше 2–3 км от поселка, то тюленя, убитого в начале дня, охотник оставляет лежать на льду, пока собака отыскивает вторую лунку. Отметив ее временным знаком, охотник возвращается к убитому тюленю, припрягает собаку к его туше и отправляет таким образом в поселок. Собака выполняетэто задание весьма охотно, так как знает, что по прибытии в поселок будет накормлена. Я спрашивал эскимосов, не предпочтет ли собака остановиться по дороге, чтобы есть тюленя, но, по-видимому, этого почти никогда не случается. Прежде чем собака отправится в путь с тюленем, она иногда пытается лизать его кровь, но, пустившись в путь, она уже не останавливается даже и для этого. Однако, если тюлень зацепится за льдину и задержит собаку, она может повернуться к тюленю и начать есть его. Если собака уже научилась есть тюленя на пути домой, то отучить ее от этой привычки трудно или даже невозможно, а потому такой собаке уже никогда не доверяют тюленя.
Собаки оказывают эскимосам существенную помощь также и при охоте на медведей. Обычно эскимосы охотятся на медведей вдвоем или втроем; но каждый эскимос считал бы для себя позором не выйти на медведя один-на-один, если бы пришлось охотиться без товарища. Как правило, на медведя идут с двумя-тремя собаками; но лучшие «медвежьи» собаки могут удерживать зверя и в одиночку. Иногда, в особенности если охотников несколько, применяют луки и стрелы, но чаще медведя убивают импровизированным копьем, состоящим из охотничьего ножа с медным или стальным обоюдоострым лезвием длиной в 25–35 см, привязываемого к палке длиной около 1,5 м и немногим толще палки от метлы (настоящих копий эти эскимосы не имеют).
В качестве упряжного животного собака помогает семье эскимоса тащить сани. У эскимосов, не имеющих ружей, на каждую семью приходится не больше трех собак, чаще — две и нередко — лишь одна. По-видимому, главная причина, по которой появление у эскимосов огнестрельного оружия приводит к такому сильному истреблению карибу, заключается в том, что эскимосу, имеющему ружье, очень легко добывать пищу для собак; вместе с тем, чтобы преследовать стадо карибу, отличающееся подвижностью, необходимо иметь большую свору. Таким образом получается бесконечная цепь причин и следствий: имея больше собак, можно убить больше карибу; это позволяет прокормить еще больше собак, а следовательно, убить еще больше карибу и т. д., и т. д. В районе р. Маккензи или мыса Батэрст эскимосы, которые до появления у них огнестрельного оружия довольствовались двумя-тремя собаками на семью, получив ружья, имели по 15–20 собак, пока карибу еще было много. Конечно, впоследствии, когда карибу в этой местности были почти совершенно истреблены, число собак пришлось сократить.
Забавный эпизод произошел в ту ночь, которую мы провели в построенной для нас снежной хижине. Наш спутник Эмиу, очень славный молодой эскимос, вырос в Аляске среди белых и почти не был знаком с эскимосским бытом, а о снежных хижинах знал лишь понаслышке и не представлял себе, что крыша может держаться без стропил или что можно отапливать снежную хижину и поддерживать в ней достаточно тепла, не вызывая таяния снега. Вечером Эмиу утверждал, что он теперь понял, как это достигается; однако ночью оказалось, что настоящим образом его еще не удалось убедить. Проспав около часа, я проснулся, так как Эмиу зажег свечу: ему показалось, что хижина слишком нагрелась, так что крыша может растаять и провалиться внутрь. Я пробовал его успокоить, но безуспешно; он считал необходимым встать и лично осмотреть крышу, чтобы убедиться, что она прочна и не начинает прогибаться. В течение этой ночи Палайяк и я несколько раз видели, что Эмиу не спит; утром он признался, что не мог ни на минуту сомкнуть глаз. Я предложил, чтобы он влез на хижину и убедился, что крыша не проломится; но Эмиу посоветовал предварительно убрать посуду и прикрыть постели на случай, если крыша все-таки провалится. Тогда Палайяк и я влезли на крышу и, в конце концов, уговорили Эмиу последовать туда за нами. Тут уж он убедился в прочности снежной хижины и с энтузиазмом объявил, что научится строить такие дома. Во время дальнейшего путешествия Эмиу на каждой стоянке усердно упражнялся в этом искусстве; однако оно долго ему не давалось, и купола неизменно обваливались. Лишь к январю Эмиу в первый раз построил хижину удачно.
