Движемся помаленьку. Где потише – на вёслах, в порожках – то на шестах, то верёвкой тянем, умаялись. День чудесный, солнышко припекает, смотрим, – по правому берегу, где тропа, два человека нам навстречу. Одеты по походному, но ни ружей, ни рюкзаков. А мы как раз пошабашить решили, дальше чуть ли не сплошь участок с порогами пойдёт. Так уж лучше пешком. Только причалили, и они к нам. Молодые такие, весёлые. Вот, говорят, вас нам Бог послал, и подают записку от хозяина лодки, чтобы её им передать. Ну, а нам так и всё равно. Они, оказывается, нас издалека на прямом участке реки в бинокль разглядели и вышли навстречу от костра, где привал устроили, нас встречать. Поэтому и без всего. Уселись все на сухом месте, на солнышке, отдыхаем, покуриваем. Они, конечно, с расспросами – что, где, да как? Мы, не спеша, отвечаем. Как выяснилось, они москвичи, их вообще-то четверо, но двое поотстали. Один ногу подвернул, идёт тяжело, а второй его страхует. Эти двое вышли вперёд, затабориться и что-нибудь поесть сварить, пока отставшие подойдут. Только костёр развели, нас увидели. На радостях всё бросили, и к нам навстречу.
Сидим мы так, болтаем и вдруг – выстрел, негромкий такой. Один из них и говорит:
– Во, неужто наши так быстро? А второй:
– Не может быть, да и выстрел странный, как из «мелкашки», а у наших её нет… В это время опять щёлкнуло, потом два раза подряд, и ещё, и ещё…
Подхватились тут они оба и бегом. Мы за ними следом. Ещё издали видим: полыхает поляна, и где-то в середине огня опять стрельнуло. Сломали по еловой ветке и все вместе давай огонь сбивать. Уже видно – рюкзак горит. Один москвич к нему пробился, сбил пламя, потянул за уцелевшую лямку, из рюкзака какие-то горящие пакеты посыпались, запахло чем-то вкусным. Оттащил, бросился опять к огню, вернулся с ружьём. До него не достало, повешено было на сучок, где повыше.
Ну, сбили мы, конечно, огонь, затоптали. Да не очень сильный он и был, – так – трава горела, да мелкий лесной хлам. А бед наделало много. Стали считать потери. От рюкзака, почитай, только спинка с лямками осталась, патронташ двухрядный – богатый, кожаный – почти весь сгорел, в нём патроны и стреляли. Запасные в жестяной коробке были, до тех огонь не добрался. Горел же рюкзак хорошо потому, что килограммовая пачка рафинада занялась, да жирный кусок копчёной корейки. От него-то и пахло вкусно. Безрукавка-дублёнка съёжилась вся, ещё какие-то вещи запасные пострадали. А фляга солдатская со спиртом хоть и раздулась, но выдержала. Тут мы из неё по стопке и приняли за то, что ружьё и главный запас патронов уцелел, ружьё-то дорогое было, «породистое». Закусили поджаренной корейкой. Пока хозяин рюкзака убытки разглядывал, на него смотреть страшно было: он то бледнел, то краснел, всё пытался растянуть скукожившуюся безрукавку, – тоже, видать, красивая была, хорошей выделки. Остатки патронташа в сердцах в реку забросил. А стопку принял – отошёл, что-то говорить начал. И вдруг, он улыбнулся, да так это нам с хитрецой:
– А ведь в чём-то я и выгадал, на плечи-то теперь ничего давить не будет!.. Да ещё и подмигнул. И тут мы все – сначала как-то неуверенно, робко, а потом, глядя друг на друга, уж и вовсе до ушей – заулыбались.
Он приплывал всегда в одиночку, на небольшой, но очень ладной лодочке. Спускался по Ивине из посёлка Ладваветка. Весной – по шумным порогам, сидя на корме, управляя и подгребая одним веслом, а осенью, проталкиваясь шестом по мелким, зарастающим водной растительностью плёсам. Как он поднимал потом лодку вверх, – не знаю. Но он никогда не оставлял её на разливе, а позднее даже на базе, очень берёг и, видимо, не хотел, чтобы к ней прикасались чужие руки. Замки и цепи тут, разумеется, были не в счёт…
Постоянного места стоянки у него, кажется, не было. Да и зачем? Всё его снаряжение состояло из прорезиненного, в последней стадии носки офицерского плаща, маленького хорошего топорика и закопченного котелка. Всё это, вместе с провизией и патронами помещалось в объёмистом старинном берестяном кошеле, с деревянными, на верёвочках, застёжками, всякими подвязками и лямками из сыромятного ремня. И только ружьё, – дорогое, кажется, бельгийское, всегда идеально вычищенное и ухоженное помещалось в кожаном и тоже дорогом жестком футляре, так не гармонировавшим с остальной экипировкой. Поэтому, его устраивало любое место, где был хоть маленький клочок сухого берега, дрова для костра и камыш на подстилку. Да чтобы никого рядом. На облюбованном месте он разводил экономный костерок, вырезал ножом из ивы одну рогульку и, перекинув через неё лодочный шест, вешал котелок. Постелью служил нарезанный ножом камыш. Возвратясь с зорьки, он обстоятельно и неторопливо варил нехитрую еду. Нам казалось, что он совсем мало спал, уж очень долго в ночи мерцал его костёр. Если случался дождь, он вытаскивал свою лёгкую лодку на берег и устраивался под ней, переворачивая её вверх дном. Стрелял он, в отличие от нас, довольно редко, но как мы не раз убеждались, почти без промахов.
