«Тёщин Язык» – обычный посёлок-«полуостров» в излучине реки. Здесь всего четыре дома. В каждом доме, на каждом участке, безмятежно течёт своя привычная жизнь. Но однажды мирное течение летнего благополучия нарушено – на пороге одного из домов появились «чёрные риелторы» и объявили хозяйке, чтобы она немедленно покинула дом, так как он теперь принадлежит новым владельцам. Да, победа лёгкой не была! За неё пришлось побороться! Но можно ещё раз убедиться в том, что честность, порядочность и отвага всегда победят подлость, злобу и алчность. Обыкновенные, на первый взгляд, люди становятся сильными, бесстрашными и по-настоящему мужественными героями.Читаешь – и дух захватывает!
© Н. Нестерова, 2020
Все права защищены
© ООО «Издательство АСТ», 2020
Вечером заглянул сосед дядя Саша. Принес угощение – лукошко черной смородины. У Дуни на участке когда-то росло десять кустов смородины – красной, черной и белой. На дачу приезжала редко, смотреть на разросшиеся, одичавшие, полузасохшие кусты, похожие на мертвых жучков осыпавшиеся ягоды было неприятно – все выкорчевала. Убить, чтобы не страдать.
Муж Дуни Степан рассказывал, что, когда был маленьким, у них в семье жила кошка. Она регулярно приносила котят, их топили в ведре с водой.
– Потому что, – объяснял Степан, – они такие хорошенькие, когда подрастают, привязываешься к ним.
– Утопить, чтобы не привязываться? – насмешливо спросила Дуня.
– Разумеется, – ответил Степан без тени смущения.
Их, Дуни и Степана, брак уж полгода не трещал громко по швам, но тихо расползался, как ветхая ткань. Пяти лет оказалось достаточно, чтобы отношения изветшали. Ни бурных ссор, ни изматывающих конфликтов, ни измен, ни обид – только постылая зевотная скука. Будто два животных: бычок и телочка – днем пасутся каждый на своей поляне, вечером в одном хлеве сходятся, пожуют сена, воды попьют и на боковую – завалятся на солому, нехитрым, быстрым, привычным сексом займутся. Без страсти, а чтобы зуд плоти унять – как почесаться, и заснут спина к спине.
Дядя Саша на правах старожила, помнящего и бабушку с дедушкой, и родителей Дуни, как бы принявший от них эстафету присмотра за молодой наследницей, прошелся по дому. Дуня приехала поздно ночью, а с шести утра драила веранду, большую комнату с печью – горницу, как называл ее дедушка, три спальни. Пыльный, затхлый, в паутине по всем углам дом словно упрекал ее: «Забросила!» Проветренный, чистый, дом оживал и радовался, дышал: «Вот теперь славно!»
– Ладная ты девка, Дуня, – похвалил дядя Саша, усаживаясь пить предложенный чай. – Не то, что моя внучка Алёнка. Приедет, носом покрутит, обрызгается с ног до головы от комарья, компьютер под мышку и заваливается в тенёчек по кнопочкам щелкать.
Дядя Саша и тетя Оля обожали внучку и критиковали ее с единственной целью: очередной раз услышать, что их касатонька умница и красавица. Хотя нежелание молодых горбатиться на даче, «кормиться с земли», старики считали глубоким заблуждением.
Дуня помнила, как дядя Саша еще с ее отцом спорил.
– А если завтра война? – вопрошал дядя Саша. – Где прятаться, чем кормиться?
– Если война, современная война, – уточнял папа, – то кормиться никому и нигде не придется.
– Вот не скажите, – подавала голос раскрасневшаяся тетя Оля, – свои продукты экологомичные. – Поняв, что сморозила что-то не то, поясняла: – Экономичные и без нитратов.
– Да уразумейте вы, – горячился папа, – вашему сыну на даче отдых нужен, а не окучивание десяти соток картошки. Он прекрасный инженер. На воздухе, в благодати сельской восстановится и купит вам три вагона картошки.
– Не та это будет картоха, – мотал головой дядя Саша.
– Не та, – печально вторила тетя Оля.
Соседи уходили, папа с мамой мыли посуду, Дуня крутилась рядом. Она обожала слушать их разговоры. Когда с ней играли, дурачились, тоже прекрасно, но присутствовать при их общении – отдельное удовольствие.
– Как странно, – говорил папа, – что Оля и Саша, хоть и с деревенскими корнями, но жизнь прожившие в городе, он слесарь в депо, она швея на фабрике, выйдя на пенсию и поселившись здесь, быстро превратились в завзятых крестьян.
– Я тебе больше скажу, – отвечала мама, – строго между нами. Они детдомовские, какого рода-племени, не знают. И дом этот купили, а вовсе не от тетки достался. Кто-то пустил слух, может, сами и пустили. Легенда, хоть какое-то прошлое, семья, предки – корни. Мне Оля в слезах, в порыве откровенности рассказала после того, как мужа коромыслом гоняла за то, что к Любке-солдатке шастал. Дуня! – заметила ее мама. – Что ты здесь делаешь? Зачем ты это слушаешь? Немедленно спать! Сейчас же!
Хлестнула не больно по спине, а папа поймал ее у двери, обхватил лицо мокрыми в складочках на пальцах ладонями:
– Моя Дунечка! – поцеловал в макушку. – Спокойной ночи!
Она долго не могла простить родителям своего идиотского имени. Дунька! Ха-ха-ха! Евдокия звучит лучше, но так ее станут звать в старости. Дядя, мамин брат, звал ее Евдоха. Очень мило!
Папа умер неожиданно в пятьдесят лет, говорится – скоропостижно. Утром говорил, что поедут на дачу, ему нужно только на работу заскочить. На даче будут исключительно отдыхать, только соберут ягоды, наварят варенья, снимут и засолят огурцы, опрыскают от фитофторы помидоры. Нечего делать, к полуночи управятся. На работе у папы случился инфаркт. «Скорая» констатировала смерть. Во время похорон, на поминках мама была полусонная, заторможенная, не слышала обращенных к ней речей, глупо и непривычно, точно извиняясь и заискивая, улыбалась.
