Она встала и последовала за своим завоеванием на середину танцплощадки. Это была потаенная работа, Франсуаза не заметила ни единого взгляда, ни единой улыбки. Ксавьер не уставала ее удивлять. Она взяла стакан, к которому та едва прикоснулась, и выпила половину: если бы он мог выдать, что происходило в этой голове! Может, Ксавьер сердилась на нее за то, что она согласилась на ее любовь к Пьеру?.. «Но ведь это не я просила ее любить его, – с возмущением подумала она. – Ксавьер добровольно сделала такой выбор». А что все-таки она выбрала? Что было правдой в этом кокетстве, в этой нежности, в этой ревности? Да и была ли в этом какая-то правда? Франсуаза вдруг почувствовала, что готова возненавидеть Ксавьер. А та танцевала, ослепительная в своей белой блузке с широкими рукавами, щеки ее слегка порозовели, она обращала к креолу озаренное радостью лицо. Она была прекрасна. Красивая, одинокая, беззаботная, она самостоятельно, с кротостью или жестокостью, подсказанными ей каждым мгновением, проживала эту историю, в которую Франсуаза погрузилась целиком, и приходилось беспомощно отбиваться лицом к лицу с ней, в то время как она улыбалась, презрительно или с одобрением. Чего она, в сущности, ждала? Следовало угадать; следовало угадать все, что чувствовал Пьер, что было хорошо, что плохо и чего в глубине души хотелось ей самой. Франсуаза допила стакан Ксавьер. Яснее ничего не стало, решительно ничего. Вокруг нее были лишь бесформенные обломки, а внутри нее пустота, и всюду тьма.
Оркестр смолк на минуту, потом танец возобновился. Ксавьер находилась напротив креола, в нескольких шагах от него, они не касались друг друга, и тем не менее, казалось, их тела охватывал один и тот же трепет. В это мгновение Ксавьер не желала быть никем другим, а только самой собой, ее полностью удовлетворяла собственная грация. И вдруг Франсуаза тоже почувствовала себя полностью удовлетворенной; теперь она была всего лишь женщиной, затерявшейся в толпе, крохотной частицей мира, целиком устремленной к этой ничтожной белокурой золотинке, которой она была не способна завладеть; однако в той мерзости, куда она угодила, ей было дано то, чего она безуспешно желала шестью месяцами ранее, в расцвете счастья: эта музыка, эти лица, эти огни преображались для нее в сожаление, в ожидание, в любовь, они сливались с ней и придавали незаменимый смысл каждому биению ее сердца. Ее счастье разбилось, но рассыпалось вокруг нее дождем пылких мгновений.
Слегка пошатываясь, Ксавьер вернулась к столику.
– Он танцует, как маленький бог, – сказала она.
Ксавьер откинулась назад на своем стуле, лицо ее вдруг исказилось.
– О, как я устала! – молвила она.
– Хотите вернуться? – спросила Франсуаза.
– О да! Мне очень хотелось бы! – умоляющим голосом произнесла Ксавьер.
Они вышли с бала и остановили такси. Ксавьер рухнула на сиденье, и Франсуаза просунула свою руку под ее; сжимая эту безжизненную ладошку, она почувствовала, как ее распирает своего рода радость. Хотела Ксавьер того или нет, но она связана с Франсуазой узами более крепкими, нежели ненависть или любовь. Франсуаза была для нее не просто добычей среди прочих, она была самой сущностью ее жизни, и моменты страсти, удовольствия, вожделения не могли бы существовать без этой прочной основы, которая их поддерживала. Все, что происходило с Ксавьер, происходило с ней через Франсуазу, и пускай даже наперекор самой себе Ксавьер принадлежала ей.
Такси остановилось возле отеля, и они быстро поднялись по лестнице; несмотря на усталость, походка Ксавьер ничуть не утратила своей величавой живости, она открыла дверь своей комнаты.
– Я зайду буквально на минутку, – сказала Франсуаза.
– Стоит мне оказаться у себя, и я уже не чувствую такой усталости, – призналась Ксавьер.
Сняв жакет, она села рядом с Франсуазой, и сразу непрочное спокойствие Франсуазы пошатнулось. Ксавьер сидела тут, такая прямая в своей ослепительной блузке, близкая и улыбающаяся, но вне досягаемости; никакие узы ее не связывали, кроме тех, какие она решала себе создать, удержать ее можно было лишь с ее согласия.
– Приятный был вечер, – заметила Франсуаза.
– Да, – согласилась Ксавьер, – надо будет повторить.
Франсуаза в тревоге оглянулась; над Ксавьер снова сомкнется одиночество, одиночество ее комнаты, и сна, и ее грез. Не было никакого способа найти туда доступ.
– В конце концов вы станете танцевать, как негритянка.
– Увы! Это невозможно, – сказала Ксавьер.
Воцарилось тягостное молчание, и слова тут ничего не могли; Франсуаза не находила ни единого жеста, парализованная смущающей грацией этого прекрасного тела, которого она не умела даже желать.
Глаза Ксавьер сощурились, она подавила детский зевок.
– Мне кажется, я засну на месте, – сказала она.
– Я вас оставлю, – ответила Франсуаза. Она встала, у нее перехватило горло, но ничего другого делать не оставалось, она не сумела сделать ничего другого. – Добрый вечер, – сказала она. Стоя у двери, она порывисто обняла Ксавьер. – Добрый вечер, моя Ксавьер, – произнесла она, коснувшись ее щеки.
