Так всегда бывало, этим милым женщинам то слишком холодно, то слишком жарко, они чересчур осторожны и требовательны, чтобы стать добрыми спутницами. К некоторым Жербер испытывал нежность, поскольку очень любил, чтобы его любили, однако это было непоправимо: он с ними скучал; если бы ему повезло быть педерастом, то он встречался бы только с мужчинами. Кроме того, если захочешь бросить женщину, это целое дело, особенно потому что он не любил заставлять страдать. В конце концов, они всё понимают, но не скоро, на это им требуется время. Анни как раз начинает понимать – это был третий раз, когда он, не предупредив, пропускал свидание. Жербер с нежностью взглянул на фасад «Куполи»; эти переливы огней, подобно джазовой мелодии, наполняя грустью, волновали его сердце.
– Вот видите, оказалось, совсем не так далеко, – сказал он.
– Это потому что у вас длинные ноги, – заметила Ксавьер, с одобрительным видом смерив его взглядом с головы до ног. – Мне нравятся люди, которые быстро ходят.
Прежде чем открыть дверь, Жербер повернулся к ней.
– Вам по-прежнему хочется съесть гамбургер? – спросил он.
Ксавьер заколебалась:
– По правде говоря, большого, очень большого, желания нет, в основном хочется пить.
Она взглянула на него с извиняющимся видом; с этими пухлыми щечками и детской челкой, выбившейся из-под платка, она и впрямь выглядела мило. Жерберу пришла смелая мысль.
– В таком случае, не лучше ли нам спуститься в дансинг? – спросил он, изобразив робкую улыбку, которая нередко ему удавалась. – Я преподам вам урок чечетки.
– О, это было бы замечательно! – воскликнула Пажес с таким воодушевлением, что его это слегка взволновало. Резким движением сорвав свой платок, она устремилась по красной лестнице, перескакивая через две ступеньки. Жербер с удивлением задавался вопросом, а не было ли в намеках Элизабет доли правды. Пажес всегда бывала очень сдержанна с людьми! А этим вечером она с такой готовностью откликалась на любое предложение.
– Устроимся здесь, – сказал он, указывая на столик.
– Да, это будет просто замечательно, – ответила Пажес. Она с восхищением огляделась вокруг; казалось, что перед угрозой грядущей катастрофы танец был лучшим убежищем, чем искусство спектакля, ибо на танцплощадке находились несколько пар.
– О, я обожаю такого рода декорации, – сказала Пажес. Нос ее сморщился. При виде игры ее физиономии Жербер нередко с трудом сохранял серьезность. – У Доминики все так строго, у них это называется хорошим вкусом. – Усмехнувшись, она с заговорщическим видом взглянула на Жербера. – Вы не находите, что это походит на скудость? Включая их остроумие, их шутки: все кажется таким прямолинейным.
– О, да! – согласился Жербер. – У этих людей и смех строгий. Они напоминают мне того философа, о котором рассказывал как-то Лабрус: он смеялся при виде касательной в каком-нибудь круге, поскольку это напоминало угол, но не было углом.
– Вы надо мной смеетесь, – сказала Пажес.
– Клянусь вам, – возразил Жербер, это казалось ему верхом комизма, ведь сам он был унылым из унылых.
– И все-таки он не упускал случая повеселиться, можно и так сказать, – заметила Пажес.
Жербер рассмеялся.
– А вы когда-нибудь слышали Шарпини? Вот его я называю настоящим шутником, особенно когда он поет из «Кармен»: «Матушка, я ее вижу», а Бранкато ищет повсюду: «Но где? Здесь? Где она, бедная женщина?» Я каждый раз смеюсь до слез.
– Нет, – с огорченным видом сказала Пажес, – никогда я не слышала ничего по-настоящему смешного, а мне так хотелось бы.
– Ну что ж надо как-нибудь пойти туда, – сказал Жербер. – А Георгиус[10]? Вы не знаете Георгиуса?
– Нет, – отвечала Пажес, жалобно посмотрев на него.
– Возможно, вам это покажется глупым, – в нерешительности сказал Жербер. – В его песнях и даже в каламбурах много грубых шуток. – Он плохо представлял себе Пажес, с удовольствием слушающей Георгиуса.
– Я уверена, что мне это будет интересно, – поспешно сказала она.
– Что вы будете пить? – спросил Жербер.
– Виски, – ответила Пажес.
– Тогда две порции виски, – заказал Жербер. – Вам это нравится?
– Нет, – ответила Пажес, поморщившись. – Это пахнет настойкой йода.
– Но вам нравится это пить, похоже, как у меня с перно, – сказал Жербер. – Но виски я люблю, – добавил он для очистки совести. – Он отважно улыбнулся. – Хотите, потанцуем это танго?
– Конечно, – отвечала Пажес. Встав, она разгладила ладонью свою юбку. Жербер обнял ее; он помнил, что она хорошо танцует, лучше, чем Анни, лучше Канзетти, но в этот вечер безупречность ее движений показалась ему изумительной. Легкий, нежный аромат исходил от ее белокурых волос; на какое-то время Жербер бездумно отдался ритму танца, пению гитар, оранжевому свечению огней, сладости держать в своих руках гибкое тело.
