«Какой же я дурак», – подумал он вдруг. Сколько недель назад ему следовало бы пригласить ее куда-нибудь, а теперь его ждет казарма, было слишком поздно, у этой ночи нет будущего. Сердце его сжалось. Все в его жизни никогда не имело будущего. Он издали восхищался прекрасными страстными историями, но большая любовь – это как стремление к чему-то, это было бы возможно лишь в мире, где все имеет вес, где слова, которые говорят, жесты, которые делают, оставляют следы, а у Жербера сложилось впечатление, что он попал в зал ожидания, откуда для него никогда не откроется дверь ни в какое будущее. Внезапно, когда оркестр смолк, тревога, снедавшая его весь вечер, преобразилась в панику. Все эти годы, которые ускользнули у него из рук, всегда казались ему лишь бесполезным и преходящим временем, хотя они-то и составляли его единственное существование, никакого другого ему никогда не узнать. Если он, одеревенелый и грязный, будет лежать в поле со своим отличительным жетоном на запястье, решительно ничего уже не случится.
– Пойдем выпьем виски, – предложил Жербер.
Ксавьер послушно улыбнулась ему. Подойдя к своему столику, они увидели продавщицу цветов, которая протянула им их целую корзинку. Остановившись, Жербер выбрал красную розу. Он положил ее перед Ксавьер, и она приколола ее к корсажу.
Франсуаза бросила последний взгляд в зеркало: на этот раз все было в порядке. Она старательно выщипала брови, зачесанные вверх волосы подчеркивали безупречный затылок, ногти блестели, словно рубины. Перспектива этого вечера представляла для нее интерес; она испытывала добрые чувства к Поль Берже; выходить с ней всегда бывало приятно. Поль обещала отвести их этим вечером в испанское кабаре, в точности воспроизводившее севильский танцевальный дом, и Франсуаза радовалась возможности вырваться на несколько часов из напряженной, раскаленной, удушливой атмосферы, в которую погружали ее Пьер и Ксавьер. Она ощущала себя бодрой, полной жизни и готовой насладиться красотой Поль, прелестью спектакля и поэзией Севильи, которую воскресят сейчас звук гитар и вкус мансанильи.
Без пяти двенадцать; больше никаких сомнений; если они не хотят, чтобы эта ночь была испорчена, надо спуститься и постучать к Ксавьер. Пьер ждет их в театре в полночь, и он испугается, если не увидит их в назначенный час. Она еще раз перечитала розовое послание, на котором зелеными чернилами крупным почерком Ксавьер было написано: «Извините меня за сегодняшний день, но мне хотелось отдохнуть, чтобы вечером быть в хорошем состоянии. Нежно обнимаю вас».
Эту записку Франсуаза нашла утром под своей дверью и вместе с Пьером задалась вопросом, что Ксавьер могла делать ночью, чтобы спать весь день. «Нежно обнимаю вас» – это ничего не значило, это была пустая фраза. Когда накануне ближе к вечеру, перед тем как идти на ужин с Жербером, они оставили Ксавьер во «Флоре», та выглядела очень обиженной, и нельзя было предвидеть ее сегодняшнего настроения. Франсуаза набросила на плечи новую накидку из легкой шерсти, взяла свою сумку, подаренные матерью красивые перчатки и спустилась по лестнице. Даже если Ксавьер будет хмуриться, а Пьер станет на это обижаться, она была исполнена решимости не обращать на них внимания. Она постучала. За дверью послышался смутный шорох; можно было принять это за трепет тайных мыслей, которые Ксавьер лелеяла в одиночестве.
– В чем дело? – послышался сонный голос.
– Это я, – сказала Франсуаза.
На сей раз ничто не шелохнулось. Несмотря на свою решимость, Франсуаза с досадой распознала ту тревогу, которую всегда испытывала, ожидая, когда появится Ксавьер. Будет ли она улыбающейся или насупленной? Как бы там ни было, смысл этого вечера, смысл целого мира в течение всего вечера, будет зависеть от блеска ее глаз. Прошла минута, прежде чем дверь отворилась.
– Я не готова, – хмуро сказала Ксавьер.
Каждый раз повторялось одно и то же, и каждый раз это приводило Франсуазу в замешательство. Ксавьер была в пеньюаре, всклокоченные волосы падали на ее пожелтевшее, отекшее лицо. Неубранная кровать за ее спиной казалась еще теплой, и чувствовалось, что ставни за день так и не открывались. Комната пропахла дымом и терпким запахом денатурата. Но более, чем спирт или табак, этот воздух делали непригодным для дыхания все те неутоленные желания, и скука, и обиды, которые, словно лихорадочное видение, скапливались в течение часов, дней и недель меж этих пестрых стен.
– Я подожду вас, – нерешительно сказала Франсуаза.
– Но я не одета, – отвечала Ксавьер. С мучительно смиренным видом пожав плечами, она добавила: – Нет, ступайте без меня.
Поникшая и удрученная, Франсуаза стояла на пороге комнаты; с тех пор, как она обнаружила пробуждения ревности и ненависти в сердце Ксавьер, это уединенное убежище пугало ее. То было не только святилище, где Ксавьер вершила свой собственный культ: то была теплица, где произрастала пышная ядовитая растительность, то был застенок одержимой, влажная атмосфера которого прилипала к телу.
