Франсуаза через силу улыбнулась. Она часто страдала из-за сообщничества Ксавьер и Пьера, но этим вечером обнаружила в этом свой собственный приговор. Ревность, озлобленность – те чувства, которые Франсуаза всегда отвергала, – оба они говорили о них как о вещах прекрасных и ценных, с которыми следовало обращаться с почтительной осторожностью. Она тоже могла бы отыскать в себе такие смущающие богатства; почему же им она предпочитала устаревшие, ненужные запреты, которые Ксавьер дерзко попирала? Сколько раз ее охватывала ревность или у нее появлялось искушение возненавидеть Пьера, пожелать зла Ксавьер, однако под ничтожным предлогом сохранения своей чистоты она создала в себе пустоту. Со спокойной отвагой Ксавьер предпочитала полностью самоутверждаться; в награду она обретала свое место на земле и вызывала горячий интерес у Пьера. Франсуаза не осмеливалась быть самой собой и в порыве страдания понимала, что такая лицемерная трусость привела ее к тому, чтобы стать ничем.
Она подняла глаза, Ксавьер как раз говорила:
– Мне очень нравится, когда у вас усталый вид. Вы становитесь таким прозрачным. – Внезапно она улыбнулась, глядя в глаза Пьеру. – Вы похожи на собственного призрака. В роли призрака вы были бы прекрасны.
Франсуаза взглянула на Пьера; он и правда был бледен; эта нервная хрупкость, которую в это мгновение отражали его осунувшиеся черты, нередко волновала ее до слез, однако она была слишком отрезана от него, чтобы ее тронуло это лицо: только через улыбку Ксавьер она угадывала его романтическую притягательность.
– Но вы прекрасно знаете, что я не хочу больше быть призраком, – сказал Пьер.
– Ах! Но призрак – это не труп, – возразила Ксавьер. – Это живое существо. Только тело ему дается душой, у него нет лишней плоти, он не испытывает ни голода, ни жажды, ни потребности в сне. – Глаза ее остановились на лбу Пьера, на его руках, крепких и легких руках, которых Франсуаза часто с любовью касалась, но никогда не думала на них смотреть. – И потом, мне кажется поэтичным то, что призрак не прикован к земле: где бы он ни был, он в то же время и где-то еще.
– Я не где-то еще, я здесь, – сказал Пьер.
Он с нежностью улыбнулся Ксавьер; Франсуаза еще помнила, с какой радостью она нередко воспринимала такие обращенные к ней улыбки, но была уже неспособна завидовать им.
– Да, – согласилась Ксавьер, – но я не знаю, как это выразить: вы здесь, потому что этого хотите. У вас не замкнутый вид.
– А у меня часто бывает замкнутый вид?
Ксавьер заколебалась.
– Иногда. – Она кокетливо улыбнулась. – Когда вы разговариваете с серьезными господами, можно, пожалуй, подумать, что вы и сами один из них.
– Помнится, когда вы познакомились со мной, то готовы были принять меня за противного, высокомерного человека.
– Вы изменились, – отозвалась Ксавьер.
Она окинула его счастливым и гордым взглядом собственницы. Ей казалось, что она изменила его: правда ли это? Судить об этом уже не Франсуазе; этой ночью для ее очерствевшего сердца самые драгоценные сокровища утонули в безразличии; оставалось полагаться на тот мрачный пыл, который с новым блеском сиял в глазах Ксавьер.
– У тебя такой подавленный вид, – заметил Пьер.
Франсуаза вздрогнула – он обращался к ней и казался встревоженным. Она постаралась контролировать свой голос.
– Думаю, я много выпила, – сказала она.
Слова застревали у нее в горле. Пьер с огорченным видом смотрел на нее.
– Весь вечер ты находила меня совершенно невыносимым, – с сожалением сказал он.
Он непроизвольно положил свою руку на ее. Ей удалось улыбнуться ему; она была тронута его заботой, но даже та нежность, которую он воскрешал в ней, не могла избавить ее от одинокой тоски.
– Отчасти ты правда был невыносим, – ответила она, взяв его за руку.
– Прости меня, я не совсем владел собой. – Он до того был взволнован тем, что огорчил ее, что, если бы только одна их любовь была поставлена под угрозу, Франсуаза обрела бы покой. – Я испортил тебе вечер, – продолжал он, – а ты так ему радовалась.
– Ничего не потеряно, – ответила Франсуаза и, сделав над собой усилие, добавила более веселым тоном: – У нас впереди еще есть время, здесь вполне приятно. – Она повернулась к Ксавьер: – Не правда ли, Поль не обманула, это хорошее место?
Ксавьер как-то странно рассмеялась.
– Вы не находите, что мы похожи на американских туристов, посещающих «Ночной Париж»? Мы устроились немного в стороне, чтобы не пачкаться, и смотрим, ни к чему не прикасаясь…
Лицо Пьера помрачнело.
– Как! Вам хотелось бы, чтобы мы щелкали пальцами и кричали: «Оле́!»?
Ксавьер пожала плечами.
– Чего бы вам хотелось? – спросил Пьер.
– Ничего мне не хотелось бы, – холодно отвечала Ксавьер. – Я говорю то, что есть.
Все повторялось сначала. От Ксавьер снова тяжелыми волнами исходила едкая, как кислота, ненависть; бесполезно было искать защиты от этого мучительного укуса, оставалось лишь терпеть и ждать, но у Франсуазы уже не хватало сил. Пьер не был таким покорным. Ксавьер его не пугала.
– Почему вдруг вы нас возненавидели? – строго спросил он.
Ксавьер разразилась пронзительным смехом.
