«Почему скорее она, а не я?» – с жаром подумала Франсуаза; а ведь стоило только слово сказать, стоило сказать лишь: «Это я». Но в это слово надо было поверить, надо было суметь выбрать себя. Не одну неделю Франсуаза была уже неспособна свести к безобидным испарениям ненависть, нежность, мысли Ксавьер; она позволила им впитаться в себя и сделала из себя добычу. По собственной воле, вопреки своему сопротивлению и протестам, она старалась уничтожить сама себя; на собственной истории она присутствовала как равнодушный свидетель, никогда не осмеливаясь утвердить себя, в то время как Ксавьер с головы до ног была живым самоутверждением. Она заставляла себя существовать с такой уверенной силой, что зачарованная Франсуаза увлеченно стала отдавать предпочтение ей в ущерб себе, уничтожая себя. Глазами Ксавьер она стала видеть места, людей, улыбки Пьера. Она дошла до того, что узнавала себя только через чувства, которые питала к ней Ксавьер, и вот теперь она стремилась смешаться с ней: но в этом невыносимом усилии она лишь с успехом истребляла себя.
Гитары продолжали свою монотонную песнь, и воздух пылал, словно раскаленный ветер сирокко, руки Ксавьер не выпускали свою добычу, ее застывшее лицо ничего не выражало. Пьер тоже не шелохнулся; можно было подумать, что некое колдовство их всех троих обратило в мрамор. Перед Франсуазой пронеслись прежние образы: старый пиджак, покинутая прогалина, уголок в «Поль Нор», где вдали от нее Пьер с Ксавьер проживали свое уединение. Подобно сегодняшнему вечеру, ей уже случалось чувствовать, как ее сущность растворяется в пользу недостижимых сущностей, однако никогда с такой безупречной ясностью она не сознавала собственного уничтожения. Если бы, по крайней мере, от нее ничего не оставалось; однако продолжало жить некое смутное свечение, существовавшее на поверхности вещей среди тысяч и тысяч бесполезных блуждающих огоньков. Сковавшее ее напряжение вдруг отпустило, и она разразилась молчаливыми рыданиями.
Чары были разрушены. Ксавьер отняла свои руки. Пьер заговорил:
– А что, если нам уйти?
Франсуаза встала; она разом избавилась от всяких мыслей, и ее тело послушно пришло в движение. Перекинув на руку свою накидку, она пересекла зал. Холодный воздух на улице осушил ее слезы, однако внутренняя дрожь не унималась. Пьер коснулся ее плеча.
– Тебе нехорошо, – с тревогой сказал он.
Франсуаза с извиняющимся видом ответила:
– Я определенно слишком много выпила.
Ксавьер, одеревенелая, словно автомат, шла на несколько шагов впереди них.
– Эта тоже не лучше, – заметил Пьер. – Мы доставим ее, а потом спокойно поговорим.
– Да, – сказала Франсуаза.
Прохлада ночи, нежность Пьера вернули ей немного покоя. Они присоединились к Ксавьер, и каждый взял ее за руку.
– Я думаю, нам пойдет на пользу пройтись немного, – сказал Пьер.
Ксавьер ничего не ответила. На ее мертвенно-бледном лице сжатые губы словно окаменели.
Они молча спускались по улице, занимался день. Ксавьер внезапно остановилась.
– Где мы? – спросила она.
– На Трините, – ответил Пьер.
– Ах! – произнесла Ксавьер. – Мне кажется, я была немного пьяна.
– Я тоже так думаю, – весело отозвался Пьер. – Как вы себя чувствуете?
– Не знаю, – отвечала Ксавьер, – я не знаю, что произошло. – Она с мучительным видом наморщила лоб. – Я помню очень красивую женщину, которая говорила по-испански, а потом – черная дыра.
– Какое-то время вы смотрели на эту женщину, – сказал Пьер, – вы курили сигарету за сигаретой, и пришлось брать у вас из рук окурки, иначе вы позволили бы им обжечь вас и ничего при этом не почувствовали бы. А потом вы как будто немного очнулись и взяли нас за руки.
– Ах да! – вздрогнув, сказала Ксавьер. – Мы были на дне ада, я думала, нам оттуда никогда не выбраться.
– Вы на долгое время словно окаменели, превратившись в статую, – сказал Пьер, – а потом Франсуаза заплакала.
– Я помню, – со смутной улыбкой произнесла Ксавьер. Веки ее опустились, и она сказала каким-то далеким голосом: – Я была так довольна, когда она заплакала, это как раз то, что мне самой хотелось бы сделать.
Мгновение Франсуаза с ужасом смотрела на нежное, неумолимое лицо, на котором никогда она не замечала отражения своих сокровенных радостей и горестей. Ни на минуту Ксавьер не озаботилась ее скорбью; она увидела ее слезы лишь для того, чтобы обрадоваться им. Франсуаза вырвала свою руку у Ксавьер и, словно подхваченная торнадо, бросилась бежать вперед. Ее сотрясали рыдания возмущения; ее тревога, ее слезы, эта мучительная ночь – все это принадлежит только ей, и она не позволит, чтобы Ксавьер отняла у нее это; она убежала бы на край света, чтобы ускользнуть от ее жадных щупалец, которые хотели сожрать ее живьем. Она услышала за собой торопливые шаги, и крепкая рука остановила ее.
– В чем дело? – спросил Пьер. – Прошу тебя, успокойся.
