– Но для меня идея – это не что-то оторванное от жизни, – возразила Франсуаза. – Это либо проходит испытание, либо, если остается умозрительным, не принимается в расчет. – Она улыбнулась. – Иначе я не дожидалась бы Ксавьер, чтобы заметить, что мое сознание не единственное в мире.
Пьер в задумчивости провел пальцем по нижней губе.
– Я прекрасно понимаю, что ты сделала это открытие, размышляя о Ксавьер, – сказал он.
– Да, – ответила Франсуаза. – С тобой я никогда не испытывала смятения, поскольку не отличаю тебя от себя.
– И к тому же между нами существует взаимность, – заметил Пьер.
– Что ты имеешь в виду?
– В тот момент, когда ты признаёшь у меня сознание, ты знаешь, что я тоже признаю таковое у тебя. Это все меняет.
– Возможно, – согласилась Франсуаза. Она в замешательстве разглядывала дно своего стакана. – Словом, дружба – это означает, что каждый отрекается от собственного преобладания. А если один из двоих отказывается отречься?
– В таком случае дружба невозможна, – сказал Пьер.
– И тогда как из этого выпутаться?
– Не знаю, – отвечал Пьер.
Ксавьер никогда не отрекалась; как бы высоко она вас ни ставила, даже когда нежно любила вас, для нее вы оставались неким объектом.
– Это непоправимо, – признала Франсуаза.
Она улыбнулась. Пришлось бы убить Ксавьер… Она встала и подошла к окну. Этим вечером Ксавьер не отягощала ее сердце. Франсуаза приподняла занавеску; ей нравилась эта маленькая спокойная площадь, куда жители квартала приходили подышать воздухом. Старик, сидевший на скамейке, вытаскивал из бумажного пакета еду, ребенок бегал вокруг дерева, листву которого с металлической определенностью обрисовывал уличный фонарь. Пьер был свободен. Она была одна. Но внутри этого различия они могли бы вновь обрести единение столь же сущностное, как то, о котором с излишней легкостью она когда-то мечтала.
– О чем ты думаешь? – спросил Пьер.
Ничего не ответив, она взяла руками его лицо и покрыла поцелуями.
– Какой хороший вечер мы провели, – сказала Франсуаза. Она радостно сжала руку Пьера. Они долго вместе смотрели фотографии, перечитывали старые письма, а потом совершили большую прогулку по набережным, Шатле, Центральному рынку, обсуждая роман Франсуазы, свою молодость, будущее Европы. В первый раз за несколько недель у них состоялся такой долгий разговор, свободный и беспристрастный. Наконец этот круг страсти и тревоги, в котором их удерживало колдовство Ксавьер, был разорван, и они вновь обрели себя крепко связанными друг с другом в сердце огромного мира. Позади них простиралось безграничное прошлое; на поверхности земного шара широкими мазками расстилались континенты и океаны, и чудесная уверенность существовать среди этих бесчисленных богатств вырывалась за тесные пределы пространства и времени.
– Посмотри, у Ксавьер горит свет, – сказал Пьер.
Франсуаза вздрогнула; после столь свободного полета она не без мучительного шока приземлялась на темной улочке перед отелем; было два часа утра, с видом настороженного полицейского Пьер рассматривал освещенное окно на темном фасаде.
– Что тут удивительного? – спросила Франсуаза.
– Ничего, – ответил Пьер. Он открыл дверь и торопливо поднялся по лестнице. На площадке третьего этажа остановился, в тишине слышался шепот голосов.
– У нее разговаривают. – Пьер замер, прислушиваясь; Франсуаза, держась за перила, тоже остановилась несколькими ступеньками ниже него.
– Кто это может быть? – спросил Пьер.
– С кем она собиралась выходить этим вечером? – поинтересовалась Франсуаза.
– У нее не было никаких планов, – ответил Пьер. Он сделал шаг. – Я хочу знать, кто это.
Он сделал еще один шаг, скрипнула половица.
– Тебя услышат, – сказала Франсуаза.
Пьер заколебался, потом наклонился и стал расшнуровывать ботинки. Порыв отчаяния, более горестный, чем все те, которые она до той поры знала, охватил Франсуазу. Пьер осторожно крался между желтых стен. Он приложил к двери ухо. Одним махом все было сметено: и этот счастливый вечер, и Франсуаза, и мир; существовали только этот молчаливый коридор, деревянная панель и шепчущие голоса. Франсуаза с тоской взглянула на Пьера. В этом затравленном человеке с признаками помешательства на лице она с трудом узнавала любимое лицо, на котором только что видела такую нежную улыбку, обращенную к ней. Она поднялась по последним ступенькам; ей казалось, что она позволила обмануть себя этому ненадежному проблеску сознания безумца, которого любое дуновение способно снова ввергнуть в психоз; эти разумные, спокойные часы были всего лишь некой ремиссией без будущего, исцеления не будет. Пьер на цыпочках вернулся к ней.
– Это Жербер, – тихо сказал он. – Я подозревал это.
С ботинками в руке он поднялся на последний этаж.
– Ну и что, в этом нет ничего особо таинственного, – сказала Франсуаза, открывая дверь в свою комнату. – Они вместе выходили, и он проводил ее обратно.
– Она не говорила мне, что должна встретиться с ним, – возразил Пьер. – Почему она скрыла это от меня? Либо это решение, которое она приняла внезапно.
Сняв пальто и платье, Франсуаза надела пеньюар.
