– Они, должно быть, где-то встретились, – предположила она.
– Они не ходят больше к Доминике. Нет, ей надо было пойти за ним специально.
– Если только это не он за ней пришел, – заметила Франсуаза.
– Он никогда не позволил бы себе пригласить ее в последнюю минуту.
Сидя на краю дивана, Пьер в растерянности смотрел на свои необутые ноги.
– У нее наверняка появилось желание потанцевать, – сказала Франсуаза.
– Желание до того сильное, что она позвонила ему, это она-то, которая от страха теряет сознание перед телефоном. Либо она спустилась до Сен-Жермен-де-Пре, хотя не способна сделать и трех шагов за пределы Монпарнаса! – Пьер по-прежнему смотрел на свои ноги. На правом носке была дырка, в которой виднелся кусочек пальца, и это, казалось, его завораживало. – Под этим что-то кроется, – сказал он.
– Что именно? – спросила Франсуаза.
Она смиренно водила щеткой по волосам. Сколько времени продолжалось это обсуждение, бесконечное и всегда новое? Что сделала Ксавьер? Что она сделает? Что подумает? И почему? Вечер за вечером наваждение возобновлялось, все такое же изнуряющее, все такое же бессмысленное, с привкусом лихорадки во рту, с унынием сердца и с этой усталостью сонного тела. Когда вопросы найдут наконец ответ, другие вопросы, точно такие же, затеют неумолимый хоровод: чего хочет Ксавьер? Что она скажет? Как? Почему? И не было никакой возможности прекратить их.
– Я не понимаю, – продолжал Пьер. – Вчера вечером она была такой нежной, такой беспомощной, такой доверчивой.
– Но кто тебе сказал, что она изменилась? В любом случае вечер с Жербером – это не преступление.
– Никто другой, кроме тебя и меня, не входил в ее комнату, – возразил Пьер. – Если она пригласила к себе Жербера, это либо реванш, направленный против меня, и, стало быть, она меня возненавидела; либо у нее появилось безотчетное желание вызвать его к себе. Тогда это означает, что он ей очень нравится. – С озадаченным, дурацким видом он болтал ногами. – А может, это и то и другое сразу.
– Это может быть также простым капризом, – неуверенно произнесла Франсуаза.
Вчерашнее примирение с Пьером наверняка было искренним, существовал вид притворства, на который Ксавьер была не способна. Однако с ней не следовало доверять улыбкам, подаренным в последнюю минуту, они возвещали лишь временное затишье: расставшись с людьми, Ксавьер тотчас начинала вновь обдумывать ситуацию, и нередко случалось, что, оставив ее после какого-нибудь объяснения умиротворенной, рассудительной и нежной, можно было затем встретить ее пылающую ненавистью.
Пьер пожал плечами.
– Ты прекрасно знаешь, что нет, – сказал он.
Франсуаза подошла к нему.
– Ты думаешь, что она сердится на тебя из-за этого разговора? Мне очень жаль.
– Тебе не о чем сожалеть, – сказал вдруг Пьер. – Ей следует научиться терпеть, когда ей говорят правду.
Он встал и сделал несколько шагов по комнате. Франсуаза часто видела его измученным, но на этот раз он, казалось, боролся с невыносимым страданием: ей хотелось избавить его от этого, озлобленное недоверие, с которым обычно она смотрела на него, когда он навязывал себе тревоги и неприятности, растаяло перед скорбным выражением его лица. Но от нее ничего больше не зависело.
– Ты не ложишься? – спросила она.
– Ложусь.
Она прошла за ширму и наложила на лицо крем с запахом апельсина. Тревога Пьера передалась и ей. Как раз под ней, отделенные несколькими деревянными планками, находились Ксавьер со своим непредсказуемым выражением лица, и Жербер, который смотрел на нее. У изголовья кровати Ксавьер включила крохотную лампу под абажуром кровавого цвета, и приглушенные слова прокладывали себе путь в дымных потемках. О чем они говорили? Сидели ли они рядом? Касались ли друг друга? Можно было представить себе лицо Жербера – он всегда был одинаков, но каким его представляла себе Ксавьер? Был ли он в ее представлении привлекательным, трогательным, жестоким, равнодушным? Был ли он прекрасным объектом для созерцания, врагом или добычей? Голоса не доносились до комнаты. Франсуаза слышала лишь шуршание ткани по другую сторону ширмы и тиканье будильника, которое усиливалось в тишине, как в жару лихорадки.
– Ты готов? – спросила Франсуаза.
– Да, – ответил Пьер. В пижаме, с босыми ногами он стоял у двери, приоткрыв ее тихонько. – Ничего больше не слышно, – сказал он. – Я вот думаю, там ли все еще Жербер.
Подошла Франсуаза.
– Нет, совсем ничего не слышно.
– Я пойду посмотрю, – сказал Пьер.
Франсуаза положила ладонь на его руку.
– Осторожней, будет крайне неприятно, если они тебя встретят.
– Нет ни малейшей опасности, – ответил Пьер.
Через полуоткрытую дверь Франсуаза какое-то время следила за ним глазами, потом взяла ватный тампон, пузырек растворителя и принялась тщательно тереть свои ногти: один палец, потом другой палец; по краям оставались розовые следы; если бы можно было сосредоточиться на каждой минуте, никогда несчастье не проложило бы себе пути к ее сердцу, оно нуждается в соучастии. Франсуаза вздрогнула, две босые ноги ступали по полу.
– Ну что? – спросила она.
