Она не без тревоги поняла, что будет не так-то просто рассеять дружеской беседой недоразумения дня. Стоило ей о них вспомнить, и в ее душе оживала неприязненная досада.
Пьер начал развязывать галстук, который надел в честь вернисажа.
– Я счел недопустимым легкомыслие, с каким она забыла о встрече с нами, – произнес он оскорбленным тоном, но с улыбкой, снимавшей его значимость. – А потом, после того как я совершил успокоительную прогулку, факты представились мне под другим углом.
Его беспечное хорошее настроение усилило раздражение Франсуазы.
– Я заметила; ее поведение с Жербером тебя вдруг склонило к снисхождению, ты готов был чуть ли не похвалить ее.
– Все это становилось чересчур серьезным, чтобы объясняться одним легкомыслием, – сказал Пьер. – И я подумал, что все это: ее раздражительность, потребность в развлечениях, забытая встреча и вчерашнее предательство – все это одно целое, которое должно иметь какую-то причину.
– Причину она тебе сказала, – заметила Франсуаза.
– Не стоит верить тому, что она говорит, устраивая скандал, чтобы об этом сказать, – ответил Пьер.
– В таком случае действительно не стоит труда так настаивать, – сказала Франсуаза, с досадой вспомнив его нескончаемые расспросы.
– Однако она и не совсем врет. Надо истолковывать ее слова.
Можно было подумать, что речь идет о какой-то пифии.
– К чему ты клонишь? – в нетерпении спросила Франсуаза.
Пьер усмехнулся.
– Тебя не удивило, что она в общем-то упрекала меня в том, что я с пятницы не виделся с ней?
– Да, – согласилась Франсуаза, – это доказывает, что она начинает дорожить тобой.
– Начинать и идти до конца для этой девушки одно и то же, – сказал Пьер.
– Как это?
– Мне кажется, у нее ко мне чересчур добрые чувства, – сказал Пьер с самодовольством, отчасти наигранным, но выдававшим глубокое удовлетворение. Франсуаза была этим шокирована; обычно сдержанная прямолинейность Пьера ее забавляла, однако Пьер ценил Ксавьер, нежность, которая в «Поль Нор» светилась во всех его улыбках, была непритворной, и этот циничный тон настораживал.
– Я не понимаю, в чем ее добрые чувства к тебе извиняют Ксавьер, – сказала она.
– Надо поставить себя на ее место, – отвечал Пьер. – Вот создание пылкое и горделивое: я торжественно предлагаю ей свою дружбу, и в первый же раз, когда встает вопрос о встрече, я выгляжу так, словно мне предстоит свернуть горы, чтобы выкроить для нее несколько часов. Ее это обидело.
– Во всяком случае, не сразу, – возразила Франсуаза.
– Безусловно, но она это обдумала, и поскольку в последующие дни она не видела меня, как ей того хотелось, это стало страшной обидой. Добавь, в пятницу именно ты особенно возражала в отношении Жербера: как бы она ни любила тебя всем сердцем, для ее собственнической душонки ты все-таки самая большая преграда между нею и мной; с помощью секрета, который требовался от нее, она ухватила целую судьбу. И она поступила как ребенок, который смешивает карты, когда проигрывает партию.
– Ты слишком многое ей приписываешь, – заметила Франсуаза.
– А ты всегда слишком мало, – нетерпеливо возразил Пьер; не в первый раз за день он говорил по поводу Ксавьер резким тоном. – Я не утверждаю, что она четко все это для себя сформировала, но таков смысл ее поступка.
– Возможно, – согласилась Франсуаза.
Таким образом, если верить Пьеру, Ксавьер рассматривала ее как нежелательное лицо и ревновала к ней; Франсуаза без удовольствия вспомнила чувство, которое испытала при виде благоговейного лица Ксавьер; ей почудилось, что ее обманули.
– Это замысловатое толкование, – продолжала она, – но я не думаю, что для поступков Ксавьер вообще можно найти окончательное толкование: в основном она живет согласно своим настроениям.
– Но зато у ее настроений двойное дно, – сказал Пьер. – Тебе не кажется, что она пришла в ярость из-за умывальника потому, что уже была возбуждена? Ее переезд – это было бегство, и я уверен, что она бежала от меня, поскольку сердилась на себя за то, что привязалась ко мне.
– Словом, ты думаешь, что к ее поведению есть ключ, и ключ этот – внезапная страсть к тебе?
Губа Пьера слегка выдвинулась вперед.
– Я не говорю, что это страсть, – сказал он.
Слова Франсуазы раздосадовали его: по сути, это было одно из тех прямолинейных уточнений, за которые он упрекал Элизабет.
– Настоящая любовь… – сказала Франсуаза. – Я не думаю, что Ксавьер на такую способна. – Она задумалась. – Восторги, желания, досада, требования – допускаю, но того вида согласия, которое нужно, чтобы все эти опыты стали основой прочного чувства, этого, я полагаю, от нее никогда не добиться.
– Будущее нам покажет, – сказал Пьер; профиль его еще более заострился.
Сняв пиджак, он исчез за ширмой. Франсуаза начала раздеваться. Она говорила искренне; с Пьером она никогда не осторожничала – не было в нем ничего болезненного или скрытого, к чему следовало приближаться только на цыпочках, и она была не права. В этот вечер надо было хорошенько подумать, прежде чем говорить.
– Разумеется, никогда она не смотрела на тебя так, как этим вечером в «Поль Нор», – сказала Франсуаза.
