– У меня нет морали, – ответил Пьер.
– Откровенно говоря, ты полагаешь, что она поступает так по моральным соображениям?
– Ну конечно, в каком-то смысле, – с некоторым раздражением ответил Пьер. – У нее совершенно определенная позиция по отношению к жизни, с которой она не заключает сделок. Это то, что я называю моралью. Она стремится к наполненности. Такое требование мы всегда ценим.
– В ее случае слишком много слабоволия, – заметила Франсуаза.
– Слабоволие? А что это? – спросил Пьер. – Способ замыкаться в настоящем, только там она находит наполненность. Если настоящее ничего не дает, она забивается в свой угол, как больное животное. Но знаешь, когда бездеятельность доводят до такой степени, до какой доводит ее она, название «слабоволие» не подходит – это становится могуществом. Ни ты, ни я не имеем сил оставаться сорок восемь часов в какой-нибудь комнате, никого при этом не видеть и ничего не делать.
– Тут ничего не скажешь, – согласилась Франсуаза. У нее вдруг возникла мучительная потребность увидеть Ксавьер. В голосе Пьера слышалась необычная теплота, хотя восхищение, по его словам, было неведомым ему чувством.
– Зато, – продолжал Пьер, – когда что-то ее волнует, она проявляет поразительную способность этим наслаждаться; рядом с ней я чувствую свою кровь такой холодной. Еще немного, и меня бы это унизило.
– Тогда, значит, ты первый раз в жизни познал бы унижение, – сказала Франсуаза, пытаясь рассмеяться.
– Уходя от нее, я сказал, что она маленькая черная жемчужина, – серьезно произнес Пьер. – Она пожала плечами, но я действительно так думаю. В ней все так чисто и так неистово.
– Почему черная? – спросила Франсуаза.
– Из-за той своеобразной извращенности, которая в ней есть. Можно подумать, что временами ею овладевает потребность делать зло, причинять зло себе и вызывать к себе ненависть. – На минуту он задумался. – Знаешь, это забавно: часто, когда ей говорят, что уважают ее, она, словно испугавшись, встает на дыбы. Она чувствует себя скованной уважением, с которым к ней относятся.
– И она быстро сбрасывает оковы, – заметила Франсуаза.
Она заколебалась: ей почти хотелось уверовать в этот привлекательный образ. Если теперь она нередко чувствовала себя обособленной от Пьера, то потому, что позволила ему одному идти вперед по путям восхищения и нежности: их глазам не открывались больше одни и те же образы; она видела лишь капризную девочку там, где Пьер усматривал душу требовательную и непримиримую. Если она соглашалась присоединиться к нему, если отказывалась от этого упорного сопротивления…
– Есть во всем этом правда, – сказала она. – Я часто ощущаю в ней что-то волнующее.
И снова она напряглась, собравшись с силами; такая привлекательная маска – да это же хитрость, она не поддастся этому колдовству; она представить себе не могла, что будет, если она все-таки поддастся, но знала лишь одно: ей грозит опасность.
– С ней невозможно иметь дружеские отношения, – резко сказала Франсуаза. – У нее чудовищный эгоизм. Дело даже не в том, что она предпочитает себя другим людям, у нее совершенно отсутствует понятие об их существовании.
– Однако тебя она очень сильно любит, – с упреком заметил Пьер. – А ты довольно сурова с ней, сама знаешь.
– Это не самая приятная любовь, – сказала Франсуаза, – она относится ко мне как к идолу и в то же время как к шуту. Возможно, в тайниках своей души она с обожанием созерцает мою сущность, но что касается моей бедной особы во плоти, то она располагает ею с непринужденностью скорее тягостной. Да это и понятно: идол никогда не хочет есть, спать, не испытывает головной боли, его почитают, не спрашивая его мнения о культе, который ему воздают.
Пьер рассмеялся.
– Это правда. Ты, конечно, считаешь меня пристрастным, но меня трогает ее неспособность иметь с людьми человеческие отношения.
Франсуаза тоже улыбнулась.
– Я действительно нахожу тебя немного пристрастным, – сказала она.
Они вышли из ресторана, и речь снова зашла о Ксавьер. Те минуты, которые они проводили вместе, уходили на разговоры о ней, это становилось наваждением. Франсуаза с грустью взглянула на Пьера: он не задал ни одного вопроса и был совершенно равнодушен к тому, о чем думала Франсуаза в течение дня, а слушал ее с видимым интересом не из вежливости ли? Она прижала его руку к своей, чтобы по крайней мере сохранить с ним контакт. Пьер слегка сжал ее руку.
– Знаешь, я немного жалею, что больше не сплю у тебя, – сказал он.
– Но ведь теперь твой кабинет стал очень красивым, – заметила Франсуаза. – Он целиком покрашен заново.
Это немного пугало: ласковая фраза, нежный жест, она видела в них лишь любезное намерение, это не было чем-то наполнено, и это не трогало. Она вздрогнула. Казалось, вопреки ее воле произошел щелчок, и теперь, когда это началось, возможно ли когда-нибудь преградить путь сомнению.
– Хорошего тебе вечера, – нежно сказал Пьер.
– Спасибо, до завтрашнего утра, – ответила Франсуаза.
