– Возможно, – с небрежной вежливостью согласилась Ксавьер, решительно положив тем самым конец разговору. Поставив чашку, она улыбнулась Франсуазе с интригующим видом. – А знаете, что рассказала мне горничная? – сказала она. – Оказывается, в девятом номере живет тип, который одновременно и мужчина, и женщина.
– Девятый, так, стало быть, поэтому у нее такая странная голова и такой грубый голос! – сказала Франсуаза. – Хотя он одевается, как женщина, ваш тип. Это он?
– Да, но имя у него мужское. Это австриец. Похоже, что при его рождении колебались, но в конце концов записали его мальчиком; а к пятнадцати годам с ним произошло нечто типично женское, однако родители не стали менять его гражданское состояние. – Ксавьер тихонько добавила: – Впрочем, у него волосы на груди и другие особенности. У себя в стране он был знаменит, о нем сняли фильм, он зарабатывал много денег.
– Представляю себе, в достославные времена психоанализа и сексологии быть там гермафродитом оказалось удачей, – заметила Франсуаза.
– Да, но когда начались политические истории, знаете, – продолжала Ксавьер с отстраненным видом, – ее прогнали. Тогда она укрылась здесь; у нее нет денег, и, похоже, она очень несчастна, поскольку сердце влечет ее к мужчинам, но мужчинам она совсем не нужна.
– А-а, бедняга! Это верно, даже педерастам она, должно быть, не подходит, – сказала Франсуаза.
– Она все время плачет, – сокрушенно поведала Ксавьер. Она посмотрела на Франсуазу. – А ведь это не ее вина; как можно выгонять из страны из-за того, что вы созданы так или иначе? Нет такого права.
– Правительства имеют права, какие берут, – заметила Франсуаза.
– Я этого не понимаю, – сказала Ксавьер осуждающим тоном. – Разве нет ни одной страны, где можно делать что хочешь?
– Ни одной.
– Тогда надо уехать на необитаемый остров, – заметила Ксавьер.
– Даже необитаемые острова теперь принадлежат людям, – ответила Франсуаза. – Нас загнали в угол.
– О, я найду способ, – отозвалась Ксавьер.
– Не думаю, – возразила Франсуаза, – вам придется, как всем, мириться со множеством вещей, которые вам не понравятся.
Она улыбнулась.
– Такая мысль вас возмущает?
– Да, – сказала Ксавьер.
Она украдкой взглянула на Франсуазу.
– Месье Лабрус говорил вам, что недоволен моей работой?
– Он сказал, что вы долго спорили. – Франсуаза весело добавила: – Он был весьма польщен тем, что вы пригласили его к себе.
– О! Так уж случилось, – сухо сказала Ксавьер.
Она повернулась спиной, чтобы пойти наполнить водой кастрюлю. Наступило молчание. Пьер ошибался, если думал, будто получил ее прощение: у Ксавьер последнее впечатление никогда не одерживало верх. Она должна была с гневом вновь обдумать этот день, и более всего ее рассердило финальное примирение.
Франсуаза внимательно посмотрела на нее. Этот очаровательный прием – разве не было это попросту своего рода заклинанием? Разве чай, сэндвичи, красивое зеленое платье были предназначены не для того, чтобы оказать ей честь, а скорее, чтобы отобрать у Пьера необдуманно дарованную привилегию? У нее перехватило горло. Нет, невозможно предаваться этой дружбе. Сразу же во рту появляется ложный привкус – привкус металлического пореза.
– Возьмите обязательно вазочку с фруктами, – говорила Франсуаза, прокладывая локтями путь к буфету для Жанны Арблей. Тетя Кристина не могла оторваться от стола, она с обожанием улыбалась Гимьо, который с высокомерным видом пил кофе глясе. Бросив взгляд на тарелки с сэндвичами и печеньем, Франсуаза удостоверилась, что они еще выглядят достойно; людей было в два раза больше, чем на прошлогоднее Рождество.
– Прелестная декорация, – сказала Жанна Арблей.
Франсуаза ответила в десятый раз:
– Ее установил Беграмян, у него есть вкус.
Заслуга его состояла в том, что он очень быстро преобразил римское поле битвы в танцевальный зал, однако Франсуазе не очень нравилось такое изобилие остролистов, омел, пихтовых веток. Она огляделась в поисках новых лиц.
– Как мило, что вы пришли! Лабрус будет рад вас видеть.
– А где же дорогой славный мэтр?
– Вон там, с Берже, он очень нуждается в вас, чтобы отвлечься.
Бланш Буге представляла не больший интерес, чем Берже, но все-таки какая-то перемена. У Пьера был непраздничный вид. Время от времени он озабоченно поднимал голову; его беспокоила Ксавьер: он опасался, как бы она не напилась или не убежала. В эту минуту она сидела на авансцене рядом с Жербером; их ноги болтались в пустоте, и оба, казалось, страшно скучали.
На проигрывателе звучала румба, но сутолока была слишком плотной, чтобы можно было танцевать.
«Тем хуже для Ксавьер!» – подумала Франсуаза; вечер и без того был достаточно тягостным, стало бы совсем невыносимо, если бы пришлось считаться с ее суждениями и настроениями.
«Тем хуже», – повторила себе Франсуаза не очень уверенно.
– Вы уже уходите? Какая жалость!
