– Она в самом деле проявляла ангельское терпение, – смущенно произнес Пьер, – но все ее благие намерения еще больше выводили меня из себя. Понятно, что, когда находишься в подобном состоянии, из него, конечно, можно выйти, но только если хочешь, однако нет никакого резона хотеть этого, напротив. В конце концов я разразился упреками, заявил ей, что она переменчива, словно ветер, и если проведешь с ней хороший вечер, то будь уверен, что следующий станет отвратительным.
Франсуаза рассмеялась.
– Но что у тебя в голове, когда ты в таком скверном расположении духа?
– Я искренне думал, что она встретила меня сдержанно и настороженно. Я так думал, поскольку заранее, из-за хмурого настроения, убедил себя, что она будет держаться настороже.
– Да, – сказала Ксавьер жалобным голосом. – Он объяснил мне, что опасение провести не такой замечательный вечер, как накануне, повергло его в столь сладостное настроение.
Они с нежным согласием улыбнулись друг другу. Судя по всему, вопроса о Жербере не вставало. Под конец Пьер не решился заговорить о нем и извинился с помощью полуправды.
– У нее был такой горестно негодующий вид, – сказал Пьер, – что я сразу почувствовал себя обезоруженным и пристыженным. Я поведал ей обо всем, что происходило в моей голове после выхода из театра. – Он улыбнулся Ксавьер. – И она великодушно простила меня.
Ксавьер вернула ему улыбку. Наступило короткое молчание.
– А потом мы пришли к согласию и сошлись на том, что с давних пор все наши вечера были отменными, – сказал Пьер. – Ксавьер соблаговолила сообщить мне, что никогда не скучала со мной, а я сказал ей, что проведенные с ней минуты были в числе самых драгоценных за всю мою жизнь. – И он быстро добавил радостным тоном, звучавшим чуточку фальшиво: – И мы согласились, что это не так уж удивительно, поскольку в общем-то мы любим друг друга.
Несмотря на легкость тона, слова тяжело отозвались в палате, их троих окутало молчание. Ксавьер натянуто улыбнулась. Франсуаза придала лицу подобающее выражение – речь шла всего лишь о словах, дело давно уже шло к этому, однако слова эти были решающими, и прежде чем произнести их, Пьеру следовало бы посоветоваться с ней. Его она не ревновала, но эту нежную, золотистую девочку, которую однажды пронизывающим ранним утром Франсуаза приняла как свою, она теряла не без бунта.
А Пьер со спокойной непринужденностью продолжал:
– Ксавьер сказала мне, что до сих пор она никогда не сознавала, что речь идет о любви. – Он улыбнулся. – Она хорошо понимала, что мгновения, которые мы проводили вместе, были счастливыми и яркими, но не догадывалась, что это благодаря моему присутствию.
Франсуаза взглянула на Ксавьер, которая с безучастным видом разглядывала пол. Она была не права, Пьер с ней советовался; она первая сказала ему, причем уже давно: «Ты можешь влюбиться в нее». В рождественскую ночь он готов был отказаться от Ксавьер. Пьер имел полное право чувствовать, что совесть его спокойна.
– Вам это казалось волшебной случайностью? – натянуто произнесла Франсуаза.
Резким движением Ксавьер подняла голову.
– Да нет, – сказала она, взглянув на Пьера. – Я прекрасно знала, что это благодаря вам, но думала, что это как раз потому, что вы такой интересный и приятный. А вовсе не… не по другой причине.
– Но что вы думаете теперь? Вы не изменили своего мнения со вчерашнего дня? – спросил Пьер с ободряющим видом, скрывавшим некоторое беспокойство.
– Разумеется, нет, я не флюгер, – твердо отвечала Ксавьер.
– Вы могли ошибаться, – сказал Пьер, в голосе которого слышалось колебание между сухостью и нежностью. – Возможно, в минуту восторженности вы приняли дружбу за любовь.
– Разве вчера вечером у меня был восторженный вид? – с вымученной улыбкой спросила Ксавьер.
– Казалось, вы были захвачены мгновением, – сказал Пьер.
– Не больше, чем обычно, – заметила Ксавьер. Схватив прядь своих волос, она принялась искоса разглядывать их с видом упрямым и глуповатым. – Дело в том, – продолжала она тягучим голосом, – что громкие слова сразу все делают таким значительным.
Пьер насупился.
– Если слова отражают правду, почему их надо бояться?
– Верно, – отвечала Ксавьер, не переставая ужасно косить.
– Любовь – это не постыдный секрет, – сказал Пьер. – Мне кажется слабостью нежелание прямо смотреть на то, что происходит в тебе самом.
Ксавьер пожала плечами.
– Себя не переделаешь, – сказала она, – у меня не общедоступная душа.
Пьер пришел в замешательство. Вид у него был страдальческий, и это огорчило Франсуазу. Он мог быть таким уязвимым, если решался отбросить все средства защиты и оружие.
– Вы считаете недостойным вести разговор об этом втроем? – спросил он. – Но вчера мы об этом договорились. Возможно, было бы лучше, если бы каждый поговорил с Франсуазой наедине?
Он в нерешительности взглянул на Ксавьер; она бросила на него рассерженный взгляд.
