Невеста не шелохнулась.
От неловкости у жениха и невесты расцвели лица, словно весенние маки.
За спиной жениха выстроились Стоум и Ратиша.
За спиной невесты князь Вяйнемяйнен и воевода Йовкахайнен.
Ратиша прошептал на ухо Гостомыслу, — поцелуй ее, — и Гостомысл, шмыгнув носом, неуверенно коснулся губами щеки невесты.
Кюллюкки задрожала, точно замерзла на морозе, и еще больше покраснела, но все равно не шевелилась.
— Вот теперь можно двигаться дальше, — весело сказал Стоум и хлопнул в ладоши.
Слуги внесли сундук с подарками, поставили его на пол перед столом, подняли крышку и отступили в стороны.
Стоум подошел к сундуку, начал вынимать из сундука вещи и дарить их карелам.
Каждому по чину: кому монету серебряную, кому золотую, кому блюдо, а кому и сапоги сафьяновые.
Ахти подарили меч работы словенских мастеров, и он так обрадовался лучшему в мире мечу, что обо всем забыл, все вынимал меч из ножен и любовался узорчатой синевой клинка.
Когда все карелы были одарены и сундук оказался пустым, Ахти и его друзья внесли свой сундук, и теперь воевода Йовкахайнен начали одаривать словен: кому шкурку белки, кому и шкурку бобра, а кому и шубу.
Когда обмен подарками закончился, подружки принесли головной убор замужней женщины и подали его невесте.
Кюллюкки бросила его на пол.
Головной убор подняли и снова подали ей, и снова она его бросила.
Ей вновь подали головной убор, и опять она бросила его на
Только на четвертый раз она надела головной убор.
После этого в горницу торжественно внесли ритуальный каравай. Боярин Стоум разрезал его и дал по куску всем присутствующим.
После этого угощения к невесте юркнули подружки, они начали обнимать Кюллюкки.
Кто-то из них завыл жалостливую песню. Но никто не печалился: подходило время ехать на двор жениха, где всех ждал пир.
Красный от смущения Гостомысл боялся даже взглянуть на Кюллюкки, только косился краем глаза.
Пока подружки причитали, Ахти и его друзья приготовили приданое Кюллюкки.
Чувствуя, что девушки еще долго намеревались прощаться с Кюллюкки, Стоум тихо отдал приказ: молодых подхватили под руки и повели из горницы.
На улице приданое невесты сложили в сани. Молодых посадили в другие сани. Сунули в ноги невесте связанную черную курицу, и поезд торжественно двинулся во двор жениха.
Перед воротами словенского дворца сани на несколько секунд задержались, — здесь горел длинный костер, перегородивший въезд.
Затем сани медленно переехали через костер, — огонь очистил невесту от нечистых сил, которые могли пытаться пробраться с ней в дом мужа.
Въехав во двор, сани остановились около крыльца, и молодых (при этом Кюллюкки все время держала черную курицу в руках) ввели в горницу.
Перед тем как переступить порог, Кюллюкки развязала ноги черной курице и опустила ее на пол. Курица, почувствовав свободу, с недоумением оглянулась, но заметила зерна на полу и, поклевывая зерна, направилась к пиршественным столам.
Все радостно устремились за курицей.
Зима пролетела незаметно.
Всю зиму Гостомысл с дружиной ходил на охоту и на рыбалку. Совмещали развлечение и полезное дело: готовили припасы для похода на данов, — во время похода некогда будет добывать питание, а народу ожидается немало, — к тому же Лисий хвост, который ушел в город, прислал известие, что на город накатывается голод — даны не выпускают народ за город.
А вот молодой жены Гостомысл почти не видел: Кюллюкки сменила дворец, но не привычки, и продолжала жить прежней жизнью: гуляла с подружками, веселилась. Но Гостомысл был рад этому: пусть делает, что хочет, лишь бы не досаждала ему.
Весна началась неожиданно: еще вчера вечером тяжелая, набухшая снегом туча, точно стельная корова, покрывала небо от горизонта до горизонта, а утром засияло солнце и пахнуло теплым воздухом. Воробьи облепили ветви, точно мошкара, и завели звонкие переговоры. Сугробы засочились хрустальной водой. Лед на Нево-озере потемнел, словно от печали прощания с матерью-зимой.
В комнате было жарко натоплено. Огонь в приоткрытой печи облизывался слабыми синими сполохами. Солнечные лучи ослепительными полосами линовали сверкающий лаком пол и украшенные резаными чудными завитками стены.
Гостомысл стоял у окна.
Из-за жары расшитый красными петухами ворот длинной, до колен, белой шелковой рубахи расстегнут. На ногах мягкие сафьяновые сапожки; в короткие сапожки заправлены штаны тонкого полотна.
Гостомыслу показалось, что в комнате чересчур жарко, и он попытался открыть окно. Окно не открылось.
Гостомысл звонко хлопнул в ладоши, и в комнату заглянул слуга.
— Открой окно, — сказал Гостомысл.
Слуга подошел к окну и взялся за раму. Рама не поддавалась. Повозившись немного, слуга сказал, что от сырого весеннего тепла рама разбухла и не открывается, поэтому надо привести плотника, чтобы он отворил окно.
— Иди, — сказал с досадой Гостомысл.
Слуга ушел, а вместо него в комнату пришел с утренним докладом боярин Стоум.
В Соболевой шубе и высокой бобровой шапке. Красная шелковая рубаха перехвачена поясом со звериными серебряными накладками. На поясе кинжал в ножнах, украшенных красным камнем.
