На Крымской проездной башне тяжко ухнул вестовой колокол, отмеривший своим ударом начало первого часа дня. Отец Никифор сладко потянулся и, стараясь не разбудить жену, поднялся с лавки, привычно осенил себя крестным знамением и подошёл к зыбке. Сын Анисим спал, умильно посапывая и сжав кулачки. Никифор накинул на себя рясу и вышел во двор, с удовольствием вдыхая свежий утренний воздух. Выпала роса, ярко вспыхивающая над лучами восходящего солнца на траве и листве деревьев. От росы были черны доски крыльца, стены избы и осиновые лемехи на крыше храма. Удары колокола призвали синбирян к утрене. Времени у Никифора осталось мало для того, чтобы умыться и переодеться в священные одежды. Он окунул лицо в бочку с водой, стоящую возле крыльца, отжал бороду, пальцами расчесал волосы на голове и поспешил в храм.
Начальные люди Синбирска на утреннюю службу приходили непременно. Отдав час времени молитвам, они выходили из храма и возле крыльца съезжей избы получали от воеводы и дьяка наказ на дневные работы. Тут же жаловали примерных сотников и приказчиков и объявляли наказания нерадивым начальникам над работными людьми. Не был нарушен этот привычный порядок и сегодня. Все отчитались в сделанном за вчерашний день, один приказчик был страшно разруган дьяком Кунаковым за сбежавшего крестьянина, но неожиданно прозвучали для многих слова воеводы:
– Я на несколько дней оставлю град Синбирск. Делами ведать будет дьяк Кунаков.
Диакон Ксенофонт, услышав эти слова, чуть не подпрыгнул от радости, значит, не соврал Васятка, когда шепнул ему, что воевода собрался идти ловить жигулёвских воров.
Ксенофонт тут же догнал поспешавшего домой Никифора и ухватил ручищей за рясу.
– Отец Никифор, дозволь идти с воеводой на воров.
Священник не удивился, он уже знал об этом от того же Васятки, который вчера забегал к нему в храм.
– Не пущу! Воевода идёт с воинской силой исполнять государев приказ. Ты не ратник, а диакон. Твоё место в храме.
– Значит, ты уже о сём ведаешь, от кого?
Никифор прикусил язык. Вчера он рассказал о выходе на воров своей Марфиньке, а та, по женской простоте, могла поведать другим людям.
– Ах так! – взбаламутился скорый на неразумные выходки Ксенофонт и кинулся за воеводой вдогонку.
Воевода на крыльце съезжей разговаривал с дьяком Кунаковым.
– Я пробуду, Григорий Петрович, в отлучке дня три-четыре. Воры обретаются где-то близ Надеиного Усолья. Там мы их и настигнем.
– Добро бы так, – ответил Кунаков. – Однако Лом – ушлый вор, его не проведёшь, как воробья, на мякине. Право слово, зря ты идёшь сам, Богдан Матвеевич, пошли другого.
– Об этом не может быть и речи. Дело трудное, довериться никому не могу.
И тут к ним подбежал Ксенофонт, за которым поспешал отец Никифор.
– Что стряслось, православные? – спросил Хитрово.
– Возьми, воевода, на струг! От меня ни один вор не вырвется.
Хитрово недоуменно посмотрел на Кунакова, мол, откуда чужим стало ведомо о выходе против разбойников.
– Не слушай этого дурня, окольничий! – выпалил подбежавший в тот же миг к крыльцу Никифор. – Мне без диакона быть немочно.
– Тебе что, надоело размахивать кадилом? – весело спросил Богдан Матвеевич, любуясь богатырской статью диакона. – Взял бы, да отец Никифор запрещает, а нам, его духовным чадам, надлежит слушать батьку.
– Шёл бы ты, диакон, отсель, – сказал Кунаков. – А коли сила играет, дров для попадьи наколи.
– Идём, Ксенофонтушка, идём, – упрашивающе ворковал отец Никифор. – Не путайся у воеводы под ногами.
Диакон ещё раз с надеждой глянул на Богдана Матвеевича и, не найдя в его взгляде сочувствия, пошёл прочь от съезжей избы.
На Синбирской горе начался новый день. Мимо воеводского крыльца, срывая со своих лохматых голов шапки, прошла артель плотников, что делали прируб для подьячих. Подъехала водовозка. Васятка вынес из избы бадью, и возчик черпаком налил в неё свежую воду.
– Скоро будут стрельцы, – сказал Кунаков. – Я отрядил на выход самых бывалых с сотником Коневым.
– Что ж, пора собираться в путь, – сказал Хитрово. – Небо чистое и ветер попутный.
Одежду для полевого выхода своего господина Васятка приготовил ещё с вечера. На лавке лежал суконный кафтан с меховой оторочкой, шапка, походный наборный пояс с ножом и шведский пистолет, какие были на вооружении у рейтар. Рядом с лавкой стояли сапоги с вложенными в голенища тонкими шерстяными носками.
Богдан Матвеевич, не мешкая, оделся, обулся, сунул за пояс пистолет, взял шапку и вышел на крыльцо. Стрельцы уже собрались, воевода строго их оглядел. Молодых парней среди них не было. Все несли службу давно и видели всякое. Сам сотник Конев, приземистый и кряжистый мордвин, был известен Хитрово по прежней службе в Темникове, и на него можно было во всём положиться.
– Веди стрельцов к стругу, сотник! – приказал воевода.
Стрельцы строя не знали и вразнобой, положив пищали на плечо, пошли за своим начальником в подгорье.
– Казаки Сёмки Ротова уже внизу, – сказал Васятка.
