— Добавь-ка еще, — просил машинист, бросая взгляд на напряженно дрожащую стрелку манометра, показывающую давление пара.
Кочегар с разгона, скребя по железу, совал штык совковой лопаты в кучу угля в тендере и с разворота швырял его в топку. И от этого его лицо и руки на короткое мгновение вспыхивали красным отблеском пламени...
Поезд резво бежал по рельсам. Все дальше и дальше. В Петроград...
...Они так и не сказали больше друг другу ни единого слова. Они так и простояли, каждый возле своего окна. До самого Петрограда.
— Господа, подъезжаем, — сообщил, пройдя по вагону и стуча в купе, кондуктор. — Подъезжаем, господа...
Мимо окон поплыли каменные здания паровозных депо и пакгаузов, низенькие, выкрашенные в серый цвет будки стрелочников...
Анна, вдруг что-то сообразив, решительным шагом пошла к купе. Но тут же в нерешительности остановилась, наткнувшись, как на неодолимое препятствие, на Мишеля.
— Надеюсь, вы позволите нам попрощаться? — спросила она.
— Да-да, конечно, — закивал Мишель, пропуская даму мимо себя.
— Благодарю вас, — сухо, не глядя на него, сказала Анна.
И, дернув ручку, скрылась в купе.
Там, где ее ждал отец.
И где находились бриллианты. Которые можно было попытаться перепрятать или выбросить в окно, лишив тем следствие главной улики. Но Мишель о подобном исходе даже помыслить не мог!
Из-за двери глухо зазвучали голоса — более громкий, женский, и глухой, еле слышный, мужской. Один — и тут же другой. Один — и снова другой...
Поезд остановился.
Выскочивший на платформу кондуктор тщательно протер поручни и встал подле своего вагона, сбоку от ступеней, помогая пассажирам вытаскивать багаж.
Мимо Мишеля, толкая его чемоданами и сумками, прошли к выходу несколько прилично одетых мужчин и женщин. Больше в вагоне никого не было. Кроме них...
Кондуктор подождал некоторое время, а потом поднялся на площадку и сунулся в вагон, вопросительно глядя на Мишеля.
— Сейчас, сейчас, — кивнул тот, заметно нервничая.
Он даже, был такой грех, подумал, что вдруг, именно теперь, ювелир со своей дочкой пытаются выбраться из вагона через окно. Но в этот момент дверь раскрылась, и из купе, прижимая клипу, к глазам платок, вышла Анна. Быстро, ни на кого не глядя, повернулась и, постукивая каблуками, побежала к выходу.
Ошарашенный кондуктор едва успел отшатнуться в сторону, пропуская ее мимо себя, и даже помощь предложить забыл.
Странные какие-то пассажиры!..
Мишель увидел Анну еще раз, когда она шла по платформе мимо вагона. Шла — как убегала — быстро, низко нагнув голову и глядя себе под ноги. Она так ни разу не оглянулась...
Поставщик Двора сидел в купе, на диване, уже совершенно одетый и готовый к выходу. На столике перед ним были рядком разложены коробки. Те, что были спрятаны в сумочке Анны. Она не унесла их, хотя легко могла. Она выложила их, все до одной, на стол.
Когда Мишель зашел в купе, ювелир встал с места, запахнул пальто и стал, дрожащими пальцами находя петли, застегивать пуговицы.
— Куда мы теперь? — тихо спросил он.
— Известно куда — в участок, — ответил Мишель...
Больше им податься было некуда. Только — туда...
Густав Фирлефанц сидел в своей мастерской на Васильевском острове, когда над дверью зазвонил колокольчик. Кто-то на улице отчаянно дергал за шнурок.
«Кого это нелегкая на ночь глядя принесла?» — подумал Густав, с неохотой отрываясь от перстня, в который вправлял рубин.
В мастерскую, робко приоткрыв дверь, протиснулся дворовый Прошка.
— Там... там солдаты! — испуганно выпучивая глаза, сказал он.
— Какие солдаты? — не понял Густав.
— С ружьями, — невпопад ответил Прошка. — Вас требуют.
Густав встал с места, запахнул свой халат и, взяв в руки свечи и освещая себе путь, спустился на первый этаж.
Внизу, на лестнице, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое, в мокрых от дождя мундирах солдат и щеголеватый на вид офицер при шпаге.
— Чего вам угодно? — спросил Густав сверху.
Его голос странно гулко прозвучал в пустом, полутемном помещении.
Офицер коротко поклонился, приветствуя его.
— Соблаговолите одеться и следовать за нами! — приказал он. — Вас государь Петр Алексеевич к себе требуют!
Ночной визит солдат мог сулить что угодно. Мог — приглашение на ночной машкерад с танцами, фейерверками и обильными излияниями, а мог — подвалы тайной канцелярии с дыбой и раскаленными на огне щипцами, которыми палачи так ловко рвут человечью плоть.
Но и в том и в другом случае отказаться от приглашения было невозможно.
Густав Фирлефанц поднялся к себе, надел парадный сюртук и, склонившись над конторкой, написал все необходимые распоряжения. На завтра. И на всякий случай.
Потому что никогда наперед нельзя сказать, вернешься ли ты завтра обратно. Да и вернешься ли вовсе! Царь Петр был безудержен что в развлечениях, что в ярости. Ему ничего не стоило, осерчав, огреть обидчика по темечку железной палкой, так что череп надвое раскроить. Или, от полноты души, напоить своего собутыльника вином, да не допьяна, а до смерти. Сколько людей приняло свой конец в объятиях царя, за пиршественным столом. Может быть, даже и поболе, чем на дыбе!
