Ему бы не здесь с ней разговаривать, не в участке, а где-нибудь на балу или на частной вечеринке, где бы он мог показать себя совсем с иной, с гораздо лучшей стороны. Но судьба распорядилась так, что он вынужден общаться с ней как полицейский...
— Я могу чем-то еще вам помочь? — спросил он, думая свернуть разговор.
— Да! — тихо прошептала Анна, не глядя на него. — Я бы хотела просить вас отпустить его, — трудно выговаривая слова, произнесла она. — Он никуда не скроется, уверяю вас. Я пригляжу за ним сама! У него больное сердце...
Мишелю, который и без того чувствовал себя не в своей тарелке, стало совсем худо. Теперь ему было неловко не только за себя, но и за нее: за ее просительный перед ним тон, за полные слез и стыда глаза. Она просила у него помощи, тогда как он ничем не мог ей помочь!
— Послушайте, — как можно мягче сказал Мишель. — Не надо так!.. Ваш батюшка преступник, он не стоит того, чтобы вы хлопотали за него...
Но Анна его поняла по-своему. Она вдруг вскинула на него глаза и очень твердо сказала:
— Я не просто так прошу вас, чтобы вы помогли ему. Не из милости! — И слезы в ее глазах стали просыхать. — Я ведь все понимаю. Понимаю, куда пришла! Я заплачу вам. Столько, сколько нужно.
О господи!.. Как же так можно-то!..
— У меня есть деньги! — торопясь, забормотала Анна, расстегивая сумку и доставая оттуда пачки ассигнаций. — Здесь немного, но я достану еще. Я достану столько, сколько вы изволите назвать!..
— Прекратите! — почти крикнул Мишель. — Как можно-с?! Уберите ваши деньги!
Анна, испуганно взглянув на него, стала, комкая, засовывать банкноты обратно.
— Я понимаю, понимаю, — бормотала она, как в лихорадке. — Вы не хотите брать денег... Я понимаю... Но ничего другого у меня нет. Если только... — Она вскинула на него глаза. — Если вы поможете, если вы обещаете мне помочь, отпустив теперь моего отца, я готова... Я могу предложить то, что имею, — себя, — выпалила она.
Мишель обалдело глядел на Анну. Ему предлагали не деньги, а то, о чем он помыслить не мог! Но как же так?..
— Я обещаю, я сдержу свое слово, — быстро, отчаянно, горячо говорила Анна. — Если вы проявите благородство, если отпустите его отсюда прямо сейчас, со мной, то я, не далее как сегодня же вечером, приду к вам домой. Или сюда. Вы только извольте назвать место и время, и я обязательно приду.
Щеки Анны пылали, голос срывался, но было видно, что она не собирается его обманывать, что она выполнит свое обещание, что придет!
— Послушайте! — в отчаянии вскричал Мишель. — Ну нельзя же так! Есть же границы! Ваш отец преступник, его никто не отпустит, его нельзя отпускать, покуда следствие не будет закончено, а суд не вынесет свой вердикт. Если я выполню вашу просьбу, это будет расценено как должностное преступление!
— Значит, вы отказываете мне. Вы — не можете... не хотите? — тихо сказала Анна.
— Да при чем здесь хочу или не хочу?! — вскричал Мишель, чувствуя что говорит что-то не то, что его слова вновь можно истолковать превратно, можно истолковать как согласие и сожаление, что он не имеет возможности совершить предлагаемую ему сделку!
— Ни я, ни кто-либо еще вам не поможет! Поймите наконец, теперь никто не сможет его отпустить! Да только если вы будете продолжать так ходить, непременно найдется какой-нибудь негодяй, который согласится, пообещает вам помочь, да все равно обманет! Опомнитесь же!..
Он, плохо себя помня, бросился к Анне, встал перед ней на колени и схватил ее за руку, чтобы что-то объяснить, втолковать. Чтобы предостеречь от опрометчивых, которыми кто-то может воспользоваться, поступков...
И опять, опять он сделал не то!..
Потому что Анна с силой вырвала руку, порывисто вскочила и побежала к двери.
Он хотел было броситься за ней, преградить ей путь, чтобы что-то объяснить... Но что? То, что он отказывается от нее из самых благородных побуждений, — так он это уже сказал.
Что ее отца нельзя нынче выпускать?
И это тоже он говорил!
Просто успокоить? Но как?.. Ей не успокоение теперь требуется — помощь.
Он так и не побежал за ней. Он так и остался стоять на коленях на ковре, слыша как громко и часто, все дальше удаляясь, стучат по коридору каблучки.
Ужасно... как все ужасно получилось!..
И как... несправедливо!..
А турникет-то и не крутился! Отполированный до блеска сотнями тысяч людских рукопожатий турникет не крутился — турникет был заблокирован.
— Ваш пропуск!
Охранник на выходе высунул из окошка свою правую руку и свое лицо. Его ладонь приняла пропуск, а его лицо с интересом уткнулось в развернутые корочки.
Он посмотрел на фото в пропуске и на оригинал, внимательно изучая его. Хотя знал всех служащих Гохрана как облупленных, по два раза на дню устанавливая их личности.
Но порядок есть порядок.
Он изучил фото и все печати и отметки.
Здесь, на первой линии обороны, работали по старинке. Электронные системы были установлены в секторах.
— Почему вы так поздно? — сурово хмуря брови, спросил охранник.
Хотя это было не его ума дело!
Но Ольга ответила. Ответила, что задержалась на работе, подменяя коллегу.
