После чего эффектно заимствованной из арсенала дзюдо «мельницей» перебросит через себя другого кинувшегося на него бандита, который попытается обхватить его сзади за плечи. Этот прием выходил у него особенно хорошо, и он не отказал себе в удовольствии продемонстрировать его во всем его великолепии даме.
Ну а третьего злодея он, не мудрствуя лукаво, свалит ударом ноги в висок, показав свою чудесную технику владения приемами карате.
Ну же, пора!..
И тот, кто должен был пнуть его в живот — туда и пнул. Но как-то неудачно, так, что Мишель не успел среагировать и перехватить его ногу, задохнувшись от резанувшей его поперек живота страшной боли.
— Ох!.. — сказал он, сгибаясь в три погибели и хватаясь руками за ушибленное место.
А тот, другой, которому следовало обхватить его за плечи и уронить — точно обхватил, так и не дождавшись его ответного приема, крутнув, развернул к себе, и снизу, твердым, острым коленом, ударил в лицо. Отчего Мишель опрокинулся навзничь, раскидывая руки и больно, со всего маху ударившись спиной и затылком об асфальт.
«А как же „мельница“? — успел подумать он. — Когда же он тем очень эффектным приемом перебросит его через себя?..»
Но тут к нему подскочил третий злодей и уже вопреки всем сценариям звезданул ногой по темени так, что у Мишеля разом помутилось в голове, и нанятые им хулиганы, и испуганно присевшая и что-то истошно кричавшая дама, которую он защищал, расплылись, превратившись в бесформенные серые пятна и пропали, растворились в застившей его глаза тьме.
Мишель-Герхард-фон-Штольц, так здорово все придумавший, но так бездарно воплотивший свой гениальный план в жизнь, вытянулся и затих. И так и остался лежать в полный рост на мокром, грязном асфальте среди разбросанных окурков в своем белом, роскошном костюме и белых же туфлях.
Потому что утратил сознание...
Трудно служить в России. Особенно когда не щадя живота своего!..
Раньше там, в Голландии еще, в мастерской, было у Густава Фирлефанца пять работников — два подмастерья, два резчика камней, они же гранильщики, и еще один, который из золота да серебра оправы ладил. И все-то были на месте, все при деле с утра до позднего вечера. Минуты без дела не сидели — полируя камни или работая резцом. Никто возле окон не терся и, стоя на улице, табак не курил! Ели все вместе, в одно время и очень быстро, тут же на верстаках. Поедят и снова за работу! А так, чтобы кто-то дольше других ел или еще как от работы отлынивал, — ни-ни!
Если подмастерье начинал лениться, если не вовремя пол мел, резчики таскали его за вихры так, что слезы из глаз на грязный пол брызгали. И верно — чтоб в другой раз неповадно было! А когда резчики должного рвения не выказывали, их хозяин, Густав Фирлефанц, мог запросто их палкой отлупить. Потому что, работая рядом с ними, за своим верстаком, их леность всегда примечал и спуску не давал.
Так было в его родном городе Амстердаме.
Но не так было в Санкт-Петербурге!
Здесь в его подчинении людей было больше, почитай, десять человек — счетчики, переписчики, ювелиры. И всяк норовил, вместо того чтобы свою работу делать, от нее увильнуть! То у них зубы болят, то корова околела, то брат помер, и его теперь закапывать надо! Скажешь переписчику слово — он тебе в ответ пять, и все вроде правильные, все по службе, но только полчаса с ним болтаешь, а дело-то стоит! Глядь — так и день прошел, как не было!
И еще русские работники имели отвратительную привычку на службу опаздывать, уходить с нее хоть на полминутки, да раньше, и обедать по полдня кряду! Как начнут — так, если их вицей не стегать, до самого вечера и кушают! И куда только в них все это влазит! А как поедят — счас на двор просятся и сидят там по полчаса, да по пять раз на дню, лишь бы не на своем месте!
Густав специально по часам засекал, в особой тетрадке отмечал и минуты складывал, показывая, на что уходят целые часы — и все-то без толку! Работники головами качали, сокрушались и винились даже. А на завтра все сызнова! Только на него не взглянешь, работник, глаза в потолок уставя, начинает о чем-то своем думать, тратя на это оплаченное казной время!
Но даже когда они работали, все равно не работали! Придешь в канцелярию, глянешь — вроде все при деле, все суетятся, что-то делают. А вечером посмотришь, что сделано, — а ничегошеньки! И на что только день ушел?!
И всяк подчиненный норовит тебя обмануть да запутать, чтобы свою работу на другого спихнуть, а самому чтобы ничего лишнего и даже своего не делать!
Да разве ж можно так!
Пытался Густав с таким положением дел бороться — сам сиднем в канцелярии сидел и других заставлял. Штрафы ввел — за опоздания, за ранние уходы, за то, что ели долго и после, на дворе лишку задержались, за то что положенного не сделали и пререкались с начальством, не выказывая ему должного почтения. А толку — что? Посчитал, получилось, что если все штрафы учитывать и из жалованья вычитать, то никто вовсе ничего не получит, а еще и будет должен казне! А если все одно ничего не получать — то чего тогда бояться?
Измучился Густав совсем!
