— Спасибо за отповедь, — тихо сказал Махтумкули-хан. — Считай, что это был пустой разговор. Пошутили — и хватит. Теперь открой нам — зачем позвал и что от нас хочешь? Надеюсь, ты не попросишь назад коня, который прибежал к нам в аул, к старому хозяину?
Тедженец конечно знал о гибели своего воина и потере скакуна, но сделал вид, что слышит о таком впервые.
— Не о коне у меня к тебе разговор, сердар, — деловито заявил он. — Хочу тебе сказать, что этих верблюдов и овец мы меняем на чугунную и медную посуду. Если тебе нужно мясо и чал, то давай мне все свои казаны, все чаши и всё железо.
Атрекцы засмеялись: не «заразился» ли Тедженец этой болезнью от персиян. Все знали, что жители южного берега Каспия, мазандеранцы и гилянцы скупают у русских моряков медные деньги, потом переплавляют их и делают посуду. А Тедженец превзошёл их: он, наверное, делает из посуды деньги! Тедженец, выслушав шутников, важно ответил:
— Ай, что вы понимаете! Дайте мне десять больших казанов — и я превращу их в пушку.
— В пушку? — переспросил Якши-Мамед.
— Зачем тебе пушка, — спросил сердар, — если ты не веришь в государство туркмен?
— Не мне нужна пушка, а Хива-хану, — уточнил Тедженец. — И не одна пушка, а много. Его величество решил усилить ряды артиллеристов-топчи.
— Воевать, что ли, с кем-нибудь собирается? — спросил Якши-Мамед.
— Да, друг Якши, воевать. Со стороны Бухары уже пахнет порохом. Этот ишак Насрулла подружился с шахом Персии и теперь заигрывает с урусами. А наш Аллакули, по просьбе инглизов, хочет проучить этих ослов!
— Сколько дашь овец за один большой казан? — спросил один из аксакалов.
— Сколько весит казан, столько мяса и дадим, — ответил Тедженец.
— Ох-хо! — засмеялся Якши-Мамед. — Неужели казан стоит только двух овец? Меньше десяти овец или одного верблюда за казан не возьму.
— Ладно, друзья, договоримся, — не стал спорить Тедженец. — Давайте завтра поедем в ваше селение и там сторгуемся.
— Сторговаться-то может и сторгуемся, — опять подал голос аксакал, — но казанов-то и чашек у нас в Гасан-Кули мало. Разве что у русского купца взять. У того, говорят, все трюмы казанами, железом да железными нитками заполнены.
— С урусом есть войско? — спросил Тедженец.
— Зачем ему войско? — усмехнулся Якши-Мамед. — Один со слугами всюду ходит, никого не боится. Знает, что за его спиной столько урусов, сколько муравьёв во всех муравьиных кучах Хивы!
— Не потому он один ходит, — возразил аксакал. — Он нас не боится оттого, что верит нам.
— Верит, — сердито усмехнулся Махтумкули-сердар. — Все мы друг другу верим, все улыбаемся и хорошие слова говорим, а когда дойдёт до настоящего дела — друзья бегут в разные стороны: кто в Хиву, кто в Россию.
— Да, сердар, такова жизнь, — согласился Тедженец и напомнил: — Если не передумал, то мы завтра к тебе пожалуем.
— Приезжайте…
Выйдя из кибитки, атрекцы скупо попрощались и отправились в Гасан-Кули.
И сердар, и Якши-Мамед испытывали странное чувство неловкости и раздражения от того, что завтра свои же туркмены, но подданные Хивы, как ни в чём не бывало будут продавать атрекцам их же скот.
— Я сосчитал, сколько их, — тихонько проговорил Якши. — Их не больше трёхсот человек. Может, нападём да отобьём своё добро? Какая разница — хивинцы или персы, из Теджена или Тегерана — всё равно враги, и общего языка нам с ними не найти.
— Не горячись, Якши, — успокаивал молодого хана сердар. — Ты думаешь, у меня не горит печень от того, что моими верблюдами эти собаки распоряжаются? Но надо собрать всю волю и не показать им нашу обиду. Если кинемся на них, может быть, и победим. Но через месяц-другой примчится сам Аллакули и тогда трудно будет искать спасения. На Челекен что ли опять поедешь прятаться… К брату своему? — Сердар засмеялся, и Якши-Мамед выругался:
— Собачья отрава! Придёт время, я его заставлю в ногах у себя валяться.
— Ладно, друг, давай остудим свои головы и встретим хивинцев, как подобает умным мусульманам.
