Государство полностью

Два легких случая, в которых мы просто задаем вопрос всем участникам и собираем их ответы (или наблюдаем за их действиями, чтобы понять, какие предпочтения они выявляют), — это единогласие и доминирование по Паре-то, при котором по крайней мере один человек предпочитает политику А (точнее, ее последствия) и никто не предпочитает политику В. Во всех прочих случаях выбор, каким бы он ни был, может оспариваться либо потому, что одни люди выступят в пользу А, а другие в пользу В, либо — что вдвойне способствует разногласиям и более реалистично в качестве описания политической жизни — потому что нет реального способа поинтересоваться мнением каждого даже по самым важным затрагивающим его вопросам или дать каждому возможность выявить свои предпочтения каким-либо другим убедительным способом. Мимоходом еще раз подчеркну, что сходной единицей остается индивид; только он обладает желаниями, а значит, и предпочтениями, которые можно выявить.

Чтобы предать забвению утилитаризм как политическую доктрину, мы можем считать, что дискуссии, возникающие из-за разногласий во взглядах на чистый баланс полезности, играют роль решительного способа примирить спорящих, поскольку для разрешения этих разногласий нет более интеллектуально приемлемых способов. Следовательно, если только не будет достигнуто согласие по поводу какой-нибудь другой доктрины, оправдывающей пристрастность государства, последнему нужно будет очень стараться, чтобы не оказаться в положении, в котором ему придется принимать решения, вызывающие одобрение одних и неодобрение других. Такое старание, конечно, представляет собой позицию капиталистического государства, которую мы вывели из совсем других предпосылок в главе 1 (с. 48—55).

Антагонистическому государству, напротив, однозначно требуются поводы для пристрастности, снижения удовлетворенности некоторых людей, поскольку это то средство, которое имеется у него, чтобы купить поддержку других. В той степени, в которой государственная политика и доминирующая идеология должны двигаться более или менее в ногу, отказ от утилитаризма может поставить демократическое государство в опасное положение, из которого оно в конце концов может выйти лишь благодаря возникновению доктрин-заменителей. Не вполне ясно, имело ли это место на самом деле. Многие направления политической мысли, торжественно заявляя о разрыве с утилитаризмом, строятся на том, что на деле почти всегда является утилитаристской логикой. Возможно, одни лишь хорошо подготовленные социалисты (которые не имеют дела с «удовлетворением») не являются подсознательными «кабинетными утилитаристами». Многие либералы, если не большинство, отрекаются от сопоставления полезностей для разных людей, но защищают действия государства в сущности на основании именно максимизации межличностной функции полезности.

Бескомпромиссный взгляд на межличностные сравнения, не оставляющий ни малейшего места политическому утилитаризму, заключается в том, что сложение тихого довольства одного мужчины с бурной радостью другого, вычитание слез одной женщины из улыбки другой — это концептуальный абсурд, который не только не выдерживает пристального рассмотрения, но, будучи сформулированным, рушится сам по себе. Если детей учат, что нельзя складывать яблоки с грушами, то как могут взрослые верить в то, что подобные операции, проделанные с аккуратностью и подкрепленные современными социальными исследованиями, могли бы служить в качестве руководства к желательному поведению государства, к тому, что по-прежнему ласково называется «общественным выбором»?

Откровенное признание самого Бентама о честности этой процедуры было найдено Эли Галеви в его частных бумагах. Бентам печально заявляет: «Бесполезно говорить о сложении количеств, которые после сложения останутся теми же, что и прежде, счастье одного человека никогда не станет счастьем другого… точно так же можно пытаться сложить двадцать яблок и двадцать груш… Суммируемость счастья различных субъектов… есть постулат, без которого все практические рассуждения останавливаются»[106]. Забавно, что он был готов признать и то, что «постулат суммируемости» является логической ошибкой, и то, что без него ему было не обойтись. Возможно, это заставило Бентама остановиться и поразмышлять о честности или, иными словами, о «практических рассуждениях», которые он хотел проделать. Однако не могло быть и речи о том, чтобы дать «практическим рассуждениям» «остановиться». Он согласился на обман, на интеллектуальный оппортунизм pour les besoms de la cause[107], вполне в духе священника-атеиста или прогрессивного историка.