Губы У Минчжу непроизвольно растянулись в улыбке.
– Да, – сказал он, – только друг другу и никому больше. Никому и никогда.
Птицы никогда не засыпают до конца, такова их природа. У воронов даже есть поговорка: «Один глаз спит, другой – недрёманно глядит».
У Минчжу тоже обычно спал некрепко и просыпался от малейшего шороха. Но в этот раз, охваченный сладкой истомой и собственными неясными мыслями, он на мгновение потерял привычную бдительность, и это во многом определило его – их! – дальнейшую судьбу.
Укоры совести были не из тех чувств, что навевают дремоту, однако. Неправильно было поступать так, он это знал. Знал и всё-таки настоял на своём. А ведь она заслуживала большего, чем наспех сооружённое гнездо в какой-то глуши. Это малодушие толкнуло его на столь неблаговидный поступок. И если бы цыплёнок действительно вздумал завестись у неё под сердцем, она была бы опозорена. А он хотел для неё лучшего – роскошной свадьбы, и чтобы она наконец жила с высокоподнятой головой, как его драгоценная единственная жена.
Глаза его открылись, вспыхнули в предрассветном сумраке бледно-жёлтыми искрами. Мозг ещё спал, но птичья бдительность уже слала ему сигнал за сигналом: опасность! Он вздрогнул всем телом и проснулся. Рядом завозилась Цзинь Цинь, вероятно, разбуженная его резким движением.
У Минчжу накрыл ей рот ладонью, прежде чем она успела что-то сказать, и едва слышно велел:
– Тихо! Ни звука!
Потрясение на её лице невозможно было не заметить. У Минчжу отвесил себе мысленную пощёчину. Но у него не было времени извиняться за нечаянную грубость, он сказал одними губами:
– Там кто-то есть. Я пойду взгляну.
Он мог ошибаться, хотел бы ошибиться, но чутьё ворона продолжало бить в набат, и у него не было ни единой причины не верить: он всегда на него полагался – и оно никогда его не подводило.
Он выскользнул из «шатра», наклонил по-птичьи голову, прислушиваясь. Что бы ни шуршало снаружи – затихло, и тем больше чувствовался умысел в этой довлеющей тишине.
Их выдало шуршание крыльев, и когда они поняли, что скрываться дальше бессмысленно, то накинулись на него все разом, журавли и цапли, те самые патрульные, которых он знатно потрепал в прошлую стычку.
Превратиться в ворона и взлететь он не мог – и не успел бы, и не стал бы: ему нужно было защищать «шатёр». Он лишь выпустил крылья, чтобы их взмахом пустить вокруг себя духовную волну. Тех, что были ближе к нему, отбросило, но их было слишком много, как будто все патрульные отряды горы Певчих Птиц собрались здесь и наступали, наступали, наступали…
У Минчжу отбрасывал их снова и снова, а когда силы начали иссякать, выпустил когти. Он был хорош в ближнем бою, но он был один против нескольких дюжин остроклювых журавлей и цапель, да и целью их было не убить его, а измотать и взять живьём.
И оттеснить от «шатра».
Он поздно спохватился. Визг Цзинь Цинь заставил его обернуться, и патрульные тут же воспользовались этим – три копья скрестились вокруг его шеи, острые лезвия впились в кожу до крови, одно неверное движение – и ему перерезало бы ярёмную вену. У Минчжу всё равно вырвался бы, даже если бы это стоило ему жизни, но как это могло помочь Цзинь Цинь?
Её за волосы выволок из «шатра» высокий мужчина в богатом облачении и со страшным выражением лица. Он грубо поверг её наземь.
У Минчжу каркнул и дёрнулся, лезвие глубже вошло в кожу, кровь хлынула струёй, по счастью, не из вены, а из рассечённой кожи, но он не чувствовал боли. Он впился взглядом в главного своего врага – её отца! – мысленно разрывая ему глотку когтями и выклёвывая из него жизнь за то, что тот посмел поднять руку на ту, что принадлежит ему – на его драгоценную невесту… нет, жену!..
Они ничего не делали – ждали. Чего? Восхода солнца, должно быть. Певчие птицы скверно видят в темноте, именно этим и пользуются хищные птицы, чтобы сворачивать им шеи.
В горле У Минчжу заклокотал гнев, когда ещё несколько цапель подкралось сзади и накинуло шёлковые неразрывные путы на его крылья, туго связывая их, чтобы он не смог более ими взмахнуть, сминая и ломая его перья. Они боялись его – он чувствовал. Даже пойманного и спутанного боялись.
Ему тоже было страшно, но он не подал виду. Он должен был сохранять достоинство до конца. Он не какой-то воронишко из захудалого рода, он наследник горы Хищных Птиц и новый Цзинь-У! Но в глазах его металась паника, больше за Цзинь Цинь, чем за себя. Он держал голову так, чтобы постоянно видеть её.
Они почувствовали в нём непокорность и попытались сломить её – давили на плечи древками копий, вынуждая опуститься на колени. Никто бы не смог заставить его покориться. Он стоял не колеблясь, всё ещё пытаясь расправить крылья. Суставы хрустели, перья ломались – не разорвать путы, как ни пытайся…
Ему было бы легче, если бы Цзинь Цинь смотрела на него в ответ. Но взгляд её был устремлён куда-то в сторону, и в нём было столько невысказанной, но хорошо читаемой боли!
