Птица, которую этот окрик явно застал врасплох – она так бесновалась, что ничего вокруг не видела, – вздрогнула и дёрнула головой, разворачивая к А-Цинь блестящий янтарный глаз и застывая в нелепой позе – стоя на одной лапе и подёргивая той, что попалась в петлю, в воздухе. Казалось, птица хотела сохранить достоинство перед неожиданно объявившимся зрителем, потому медленно сложила крылья и встала на обе лапы. Клюв она тоже закрыла и перестала каркать, а голова её надменно вздёрнулась вверх.
А-Цинь на странное поведение птицы внимания не обратила. Она, продолжая гореть праведным гневом, ткнула в сторону птицы пальцем и обличающе сказала:
– Противная ворона, поделом тебе!
То, что праведный гнев тут же вспыхнул на лице чёрной птицы, не заметить было невозможно. Клюв птицы широко раскрылся, но из него вырвалось не прежнее хриплое карканье, а чистая, звонкая речь:
– Ворона?! Да как ты посмела обозвать этого молодого господина вороной?!
И на глазах потрясённой А-Цинь чёрная птица превратилась… в юношу. Он был весь в чёрном: чёрное цзяньсю, чёрные штаны, чёрные высокие сапоги, чёрная лента в волосах. На этом контрасте кожа казалась ослепительно белой.
Потрясение было слишком велико. А-Цинь взвизгнула и запустила в него мотыжкой. Бац! просвистев в воздухе, как метательный снаряд, мотыжка угодила юноше прямо в лоб, и он хлопнулся навзничь с глухим и не менее потрясённым: «Ай!» – и не шевелился.
А-Цинь приложила руку к груди, хватая пересохшими губами воздух. Она так перепугалась этому неожиданному превращению, что у неё сердце зашлось. Оборотень, который явился на поле, чтобы воровать семена… это цзинь-у?! Она круглыми глазами уставилась на поверженного нарушителя. Тот признаков жизни не подавал, и в её голову закралась мысль: «Не зашибла ли я его ненароком?»
– Эй… – робко позвала она, не решаясь приблизиться, – ты там живой?
Юноша резко сел, держась обеими руками за покрасневший лоб, его янтарные глаза заволокло слезами, губы, подрагивая раскрылись… А-Цинь показалось, что он сейчас на неё каркнет, но он, заикаясь, выпалил:
– Ка-ка-как ты посмела в меня ки-ки-кинуть этой… этой…
Он пошарил рукой возле себя, схватил мотыжку и ошеломлённо на неё уставился. Похоже, он не знал, как эта вещь называется, потому и запнулся.
– Ты вор, – обличила его А-Цинь, – и получил заслуженно…
– Да к-к-кто в своём уме станет горох воровать?! – вспылил юноша.
– В ловушку-то ты попался, – напомнила А-Цинь. – Ты в неё за горохом полез. Что, принял горох за чжилань?
Нарушитель сидел на привязи, и девушка несколько осмелела. Ей почему-то казалось, что он не станет кидаться в неё мотыжкой в ответ. Он явно старался сохранить достоинство.
– Это просто любопытство, – отрезал юноша и подкинул инструмент на ладони.
А-Цинь сейчас же насторожилась. А если она ошиблась и он всё-таки запустит в неё мотыжкой? Успеет ли она увернуться?
– Эй, – храбрясь, сказала она, – а ну верни мне сейчас же мотыжку, она не твоя.
– Конечно, не моя, я такой дрянью не пользуюсь, – презрительно сказал юноша и небрежно перекинул мотыжку девушке.
А-Цинь её поймала и выставила перед собой, как оружие. Конечно, вряд ли бы ей удалось застать его врасплох, как в первый раз, но она подумала, что это хотя бы заставит с ней считаться. Юноша сощурил янтарные глаза и презрительно фыркнул. Это его нисколько не впечатлило.
– Эй, ты, – сказал он повелительно, – немедленно освободи этого молодого господина, чернавка[5].
А-Цинь от такой наглости дара речи лишилась. Чернавка?! Да её в жизни никто так не обзывал!
– Как ты меня назвал?! – взвилась А-Цинь и разразилась бранью. От птиц, работающих на полях, она много чего успела наслушаться, и словарный запас девушки значительно пополнился.
Юноша широко раскрыл глаза. Кажется, поток брани его впечатлил.
– Ну, знаешь, – почти с восхищением сказал он, – девушке, чернавка она или нет, так выражаться не пристало.
– Я не чернавка!!! Ослеп, что ли! Не можешь отличить девушку из благородной семьи от служанки!
Юноша скептически оглядел её, будто подсчитывая заплаты на одежде, и непередаваемым тоном протянул:
– Девушку из благородной семьи… С глазами у которой тоже явно не всё в порядке, если не может отличить благородного ворона от мерзкой вороны.
– Какая разница? – выпалила А-Цинь.
– К-к-какая разница? – задохнулся юноша. – Да как можно воронов сравнивать с воронами?! Это смертельное оскорбление! За такое на нашей горе забивают палками!
– Какая разница, какая ты птица? Ты вор! – ткнула в него пальцем А-Цинь. – Что, увидел неохраняемое поле чжилань и решил его разорить?
Юноша скользнул взглядом по полю и насмешливо сказал:
– Нужно быть слепым, чтобы принять эту грязную лужу за поле для чжилань. У меня с глазами всё в порядке.
А-Цинь побледнела от гнева:
– Грязная лужа?! Да как ты смеешь называть моё поле грязной лужей?! Я не для того его делала, чтобы всякие тут его хаяли!
– Твоё поле? – недоверчиво спросил юноша. – Что, на горе Певчих Птиц даже чернавки владеют полями чжилань?
