Вернувшись Карло увидел, что вся его каморка завалена щепой. Стоял деревянный красавец Седьмой. Один. И доверчиво улыбался. Изящная, тщательно выструганная рука, сжимала топор. Буратино выхватил у Карло луковицу, откусил, сморщился, и, грязно выругавшись, выплюнул ее на пол.
- Я есть хочу! - Злобно повторило полено.
Старик попятился к двери, ему захотелось отсюда уйти и больше ни когда не возвращаться. Но молодость победила.
Буратино ловко подскочил к отцу, отточенным движением отрубил ему ногу и тут же начал ее жадно пожирать. Старик орал от боли и катался по полу. Седьмой обглодал кость, сыто рыгнул и уснул на кровати Карло, который попытался доползти до двери и позвать на помощь, но потерял сознание.
И когда, наконец, он пришел в себя, то увидел Буратино, который что-то весело насвистывал и точил топор.
Из каморки Карло вышел лишь через месяц. Соседи его не узнали. Старик сильно изменился, и не в лучшую сторону. Так, папа Карло, на закате жизни, обрел работу. Только денег за нее он не получал. Карло отрабатывал свою никчемную жизнь.
На городской площади кривлялся и танцевал худой безногий старик на грубо сработанных протезах. Перед ним лежала картонная коробка с мелочью. Розовощекие туристы кидали монету и шли по своим делам. Зачастую в руках у них было пиво. Старый Карло глотал слюну и мечтал хотя бы о глотке. Но до конца своих дней ему так и не придется вспомнить вкус этого замечательного напитка. Когда наступала ночь, и люди расходились по домам, подходил скрипящий человек с длинным носом, забирал деньги и волок старика в одну из подворотен.
Зато Джузеппе теперь ходил сытый и пьяный. Его постоянно сопровождал запах свежего перегара и веселое позвякивание бутылок. Ночами из его комнаты доносились пьяные голоса и странный скрип. Джузеппе беззаботно пил и веселился. Он считал Буратино своим лучшим другом, и они вместе потешались над убогим инвалидом Карло.
Когда заканчивалась водка, они гоняли безного старика в лавку. Хмельной и довольный жизнью Джузеппе еще не знал, что скоро займет место Карло, которому осталось жить всего несколько дней.
С тех пор прошло много лет. Место на площади еще ни дня не пустовало. И сейчас редкий ночной прохожий может увидеть скрипящего человека с длинным носом, волокущего в подворотню изможденного безногого старика...
Парень из нашей бригады
Прозвенел звонок. Рабочие еще сидели в курилке, сморкались на пол и выдыхали перегар, а Яков Никанорович уже суетился возле своего станка. Он ни когда не опаздывал на работу и уходил из цеха последним. Не бухал с коллегами в пескоструйке, не спал после обеда в вентиляционной и не позволял себе бранных слов. Все это настораживало рабочих и внушало им чувство тревоги за товарища.
Портрет Никанорыча в сильноплюсовых очках, уже много лет висел на заводской доске почета, а его рабочее место было украшено множеством красных вымпелов. Но Яков Никанорович не зазнавался, и вел себя с коллегами кротко и вежливо. Никанорыч не имел жены и жил один, хотя и находился уже в солидном возрасте. Сплоченный коллектив бригады, со временем, перестал обращать внимание на странности безобидного Якова.
Начальник цеха в нем души не чаял. Если приходила какая-нибудь государственная комиссия, ее сразу вели к Якову Никаноровичу. Станок его выделялся идеальной чистотой. Он был тщательно смазан и сверкал как бриллиант. Никанорыч ни когда не пользовался ветошью из общего бака. Он приносил из дома чистые белые тряпочки и тщательно протирал ими орудие производства. Станок Никонорыча был чище чем шея бригадира. Восхищенные члены комиссий хвалили начальника цеха и выписывали ему денежные премии.
И хотя Яков не пил, не курил, одевался он вызывающе бедно. Практиканты щеголяли в кроссовках Адидас и спортивных костюмах Найк, технологи донашивали Мальвины и рубашки апаш, администрация - костюмы фабрики Большевичка, а Никанорыч как пришел на завод в олимпийке и техасах, так в них и ходил.
А еще передовик ненавидел праздники и выходные, те дни, когда на завод никого не пускали. С самого раннего утра он стоял у проходной и жалобно умолял охрану пропустить. Сторожа оставались непреклонны. И Яков, после нескольких часов однообразных уговоров, тоскливо брел домой.
- Никанорыч, ну че ты приперся? Подождал бы до понедельника. - Говорил начальник цеха.
- Так ведь руки, руки по работе скучают! Волновался Яков Никанорыч и воровато озирался.
Наблюдать за работой ударника приезжали молодые специалисты из других городов. Юные токари удивленно переглядывались меж собой. Инструмент Никанорыча был как новый, движения отточены и строго функциональны, брака не было вообще.
Передовик не терял ни секунды рабочего времени. А с каким лицом он смотрел на вращение барабана передней бабки! Описать словами этот сложный клубок эмоций просто не представляется возможным. За это молодые специалисты прозвали Якова Никаноровича - Отелло. Так это прозвище и осталось за ним, вплоть до последнего дня работы. Никанорыча уже хотели выдвигать кандидатом в народные депутаты, но все изменил случай...
