Потом дамы, привлеченные безудержным весельем, тоже начали побухивать. Для начала немного поломавшись. Из приличия. Следующие бутылки мы уже не прятали. И так все было понятно. Джаз зазвучал громче и веселей. Дамы помолодели и выглядели уже лет на тридцать. Я танцевал всякие там мазурки и прижимался к их бюстам. Мне было хорошо. Впервые за много месяцев. Теткам льстило внимание такого молодого мужчины как я. Они глупо хихикали и спрашивали про мое семейное положение. Я рассказывал анекдоты про поручика Ржевского и произносил тосты.
Наливали все чаще и чаще. Весело стало всем, кроме хозяйки. Ей, похоже, не нравилось наше буйное пьяное веселье. Но на ее беду водка все не заканчивалась. Разбухавшаяся полубогема закусила удила. Гостей понесло. Давно уже наступила ночь, и когда я увидел в сортирном зеркале свое лицо, то понял, что сейчас словлю плотный амнез. И точно, мой ослабленный хроническим недоеданием организм не выдержал. Последнее что я помню, темная комната, стою перед диваном, на котором сидит какая-то тетка с потухшей сигаретой в руке. Она томно произносит:
- Можно я прикурю от вашего члена? - Начинает уже прикуривать, и тут я ухожу в аут. Так что самое интересное я и не запомнил.
Проснулся утром в своей комнате. Сушняк, башка болит, соседи ходят угрюмые. Денег в карманах нет, и есть все так же нечего. Но беспросветность уже перестала быть полной. Появилась мысль:
- А жизнь то - налаживается!!! И как оказалось впоследствии, так оно и было. После той ночи черная полоса моей жизни начала сереть. Медленно, но верно…
Весна на Обводном
Я торчал на героине. Давно и безнадежно. Те, кто знал меня раньше - пропали. Жена ушла. А я стал полностью самодостаточен, мне был на хуй ни кто не нужен. Не нужны были вещи, аппаратура, мебель. Все это я благополучно старчивал. Когда мне было хорошо и перло, я думал только о самоубийстве. Задавал себе вопрос:
- Зачем?,- и не мог найти на него ответа.
Когда начинало ломать, я думал только о дозе и больше ни о чем. Общался только с продавцами наркотиков. Это были недалекие, грязные ублюдки, которые постоянно пытались меня кинуть. Покупка штукатурки со стен у людей, которым я раньше доверял, стала нормой. Попытки передознуться или повеситься ни к чему не привели . У меня не хватало решимости, чтобы сделать последний шаг.
И вот, наконец, меня все это так заебло, что я пошел сдаваться в дурку. После оформления бумажек меня привели в темную, смердящую комнату. В углу стояла ванна, в которую осталось только насрать. Усталое, неопрятно одетое существо неопределенного возраста и пола вытерло мое тело влажной тряпкой. А наблюдавшие за этим санитары скорой помощи, глядя на меня честными глазами сказали:
- Не понравится, завтра уйдешь отсюда...
После этой невинной фразы, меня стали терзать смутные сомненья, и захотелось отсюда убежать. Сразу, не дожидаясь утра. И когда моим глазам предстал длинный коридор, наполненный невнятно говорящими людьми, решетки на окнах и суровые санитары, то я понял, что зря этого не сделал.
Я стоял посреди этого коридора и делал вид, что мне абсолютно не страшно. Вдруг, прямо перед собой я увидел двух дерущихся людей, и, абсолютно бездумно, ебнул ближнего ногой в пачу. Под крики:
- А ты че лезешь?, - санитары поволокли меня в палату №1. Там лежали те, кому, по мнению врачей, требовалось постоянное наблюдение. Перед первой в моей жизни инъекцией галоперидола, я успел рассмотреть стонущего человека, который был прикручен резиновыми жгутами к кровати, после чего провалился в небытие.
Галоперидол мне кололи неделю. За это время мне так и не дали прийти в себя. Сил хватало только на то, чтобы шатаясь сходить в туалет. Пижам, лежащим в первой палате, не полагалось. Все равно они еле передвигались. Иногда, среди тяжелых галлюцинаций, из какой-то мути выплывали улыбчивые лица врачей. Они что-то спрашивали, я отвечал. Хотелось послать их на хуй, но галоперидол позволял бормотать только что-то невнятное. Они-то знали, что я сейчас не смогу даже встать на ноги и пройтись по прямой, и что они смогут продержать меня в таком состоянии сколь угодно долго.
Что я ел всю эту неделю - не помню. С дурдомовской пищей я осознанно познакомился только после того, как вернулся в реальный мир. Сказать, что там кормят говном, значит погрешить против истины. Говно хоть твердое и пахнет, а то, что я увидел в тарелке, больше походило на мутную воду с легким привкусом подтухшей капусты. Несколько дней я не мог себя заставить вкушать эти завтраки, обеды и ужины. Ел хлеб. Три куска в день. Такая была норма, и соблюдалась она очень строго. С брезгливым недоумением наблюдал за жадно поглощавшими эту пищу больными.
Еще был чай, как минимум третьяки, и если перед ужином санитарка не наскребала достаточного количества давно испитой заварки, то подавали просто кипяток. Про сахар я уже и не говорю. Потом, оголодав, я начал есть эту пищу, хотя и очень избирательно.
Через некоторое время меня перевели в другую палату. Я спросил у соседа по кровати:
