Говорят «особо опасные» полностью

Ответ: Существо моих разногласий с системой коренится в проблеме еврейской жизни в стране. С первых лет жизни я чувствовал, что я — еврей, об этом мне беспрестанно напоминали окружающие, в том числе и дети-сверстники. Мне вдалбливали, что я — не такой, как они. Получил затем образование. Начав научную карьеру, я понял, что мои возможности не столь широки, как у моих товарищей — неевреев. Но не это было причиной моих разногласий с системой, в конце концов можно было бы не считаться, не замечать, что евреи в СССР ущемлены в профессиональных, образовательных возможностях. Конечно, психологически заставить себя не замечать ничего — очень трудно, да еще при наличии бытового, почти генетического антисемитизма. Рассказывая о чем угодно и о ком угодно, русские, даже без всякого злого умысла, отметят: он — еврей. Но и это терпимый уровень. Справедливости ради следует сказать, что евреи в СССР занимают социальное положение, вполне сопоставимое с другими, хотя и испытывают много неудобств. Это естественно. Дело в другом.

Я почувствовал ущемленность как еврей, когда стал осознавать себя евреем, интересоваться еврейской жизнью и своей исторической родиной. Импульсом послужила Шестидневная война 1967 года. К тому времени я уже был кандидатом наук. Осознал свою принадлежность к еврейству глубже, чем раньше. Захотелось изучать иврит, историю своего народа — потянуло к корням. И вот здесь я понял, что на сто процентов лишен возможности заниматься всем этим.

Решил достать учебник иврита, в каталоге крупнейшей в мире Библиотеки им. Ленина учебника не обнаружил. Хотел узнать о жизни Израиля, о нашей возрожденной Родине, но понял: еврейское государство — запретная тема. Израиль поливался грязью в советской печати, на публичных митингах. И проявление интереса к этой стране вызывало неприемлемую реакцию властей. Мне было тяжело видеть и знать это, ведь во время второй мировой войны в результате нацизма погибли мои близкие.

С одной стороны, я оставался в рамках советского общества, формально полноценным его членом. С другой — назрели фундаментальные противоречия с этим обществом. Возник выбор: либо быть евреем, жить в соответствии с традициями своего народа, либо стать советским гражданином с адекватным обществу поведением.

В отъезде в Израиль я увидел возможность разрешения противоречия. Понял, что свое назначение смогу реализовать на родине предков. В 70-е годы я осознал необходимость претворения своей национальной сущности.

Это не был национализм или отчуждение от советского общества. Здесь я родился и вырос и поэтому принадлежал русской культуре, которая была для меня единственной. Но моя национальная, глубинная сущность требовала приобщения к корням. Много позже о сходном чувстве я прочитал у Чингиза Айтматова, Сильвы Капутикян: они открыто и с великим достоинством писали о роли в становлении их личности национальных культур, несмотря на близость к культуре русской.

Существование на грани двух культур, мое стремление приблизиться к еврейству и привело к конфликту с обществом. Сначала попытался добиваться своих прав как еврей в одиночку. Ведь эти мои права провозглашены советским законом.

Из всего следует, что первоначально разногласия с обществом обусловили личные причины. Они есть и у многих других евреев. Я не мог дальше развиваться гармонично. Начал учить иврит в частных группах (домашние ульпаны), доставал еврейские книги, слушал национальную музыку, изучал обряды. В еврейской микроячейке я имел относительную возможность быть евреем. Подобные микроячейки для еврея более органичны, чем хваленый советский Биробиджан, искусственно и насильно созданный социум.

Но меня угнетало, что миллионы моих собратьев лишены и той возможности развиваться, какую имел я в Москве.

Открыто высказывался по этому поводу и был осужден за инакомнение. Замечу, что никогда не покушался на основы советского строя. Хотел получить то, что имеет большинство людей, — конституционные права.

Я требовал: дайте евреям равные возможности, не больше, чем у других. Литовцы, латыши, эстонцы, армяне, украинцы — все нации могут изучать свой родной язык. Евреи же в этом смысле находятся в исключительном, унизительном положении. Даже немцы имеют больше прав. Еще особое положение у цыган.

Я выступал за изменение положения, при котором грубо, чудовищно нарушались права евреев. Вся моя деятельность была признана антисоветской.

Она состояла в следующем. Выучив иврит, я начал учить других. Распространял еврейские книги по истории и философии. До 1969 года я, кандидат наук, был старшим научным сотрудником в научном институте, доцентом вуза. Перед подачей заявления о выезде в Израиль потребовалась характеристика профсоюза и партийной организации. Мне сказали: дадим характеристику, если уволитесь. Нет — не дадим. Уходить не хотел, стал добиваться своего права. Тогда мне пытались навязать допуск к государственным секретам. Я решил уволиться с работы, дабы этого избежать.