Я — государственник. Анархия для меня неприемлема, так же как неприемлемы цели и средства борьбы, которые бы подталкивали к новым кровавым эксцессам. Крови, революций было достаточно. Что касается достижения поставленных мною целей… Все, что произошло сейчас, — мое полное личное фиаско. Я никогда не допускал и сотой доли того, что именно в партии возникнет такой человек, как Горбачев. События развернулись неожиданным образом. Возможности партии представлялись мне только в «отуплении» государственных функций и ужесточениях. Сейчас же проявилась
О личных причинах, подтолкнувших меня к избранному жизненному пути, говорить определенно вряд ли можно: наоборот, все противоречило этому. В семье я получил идейное коммунистическое воспитание, был комсомольцем, родители — коммунистами. Отца моего расстреляли в 1939 году, но на мои убеждения его гибель не повлияла.
Вообще-то я бы с большим удовольствием работал в школе. Учительство — мое призвание. Но не мог ужиться с полуправдой.
Мне легко давалась учеба, освоение профессий, всегда везло. Пединститут закончил за три года, в 25 уже директорствовал в школе, был в Сибири депутатом. Готовился защищать диссертацию, успел поступить в спецшколу милиции… Ушел из нее сразу после XX съезда.
Ответ: Когда в 1981 году арестовали одного из моих знакомых, меня предупредили: следующий — вы. Еще в 1979 году мне предложили уехать из СССР. Я отказался и, хотя получил предупреждение от КГБ, продолжал писать. Ничего не мог с собой поделать — потребность писать стала естественной и непреодолимой. Арест в 1982 году не был для меня неожиданным. Я готовился к нему морально, знали о нем все: жена, дети, знакомые. Но я жил как ни в чем не бывало. Конечно, боялся, но сказал чекистам: «Берите, это ваше дело». Мне не было ясно, в чем состояла моя «антисоветская деятельность». Я просто жил, писал книги, получал литературу из-за границы, давал ее читать другим.
Ответ: У меня уже был опыт первого ареста, поэтому перенес очередное заключение довольно легко. Во всяком случае шока не было.
13 мая 1982 года меня взяли на улице. В квартире провели обыск. Во время следствия инкриминировали изготовление, хранение и распространение антисоветской литературы; книги, изъятые при обыске рукописи. Были против меня и показания. Я только настаивал на изменении формулировки: «изготовление рукописей» — изготовить можно табуретку, шкаф — книги я все-таки писал.
Показания давал, когда они касались лично моих взглядов: излагал их. Меня упорно заверяли, что никто из упомянутых лиц не будет привлечен к ответственности, никто не пострадает. Но имен не называл. Это и было причиной того, что мне дали «полную» 70-ю статью и назначили лагерь «особого режима» (его еще на жаргоне называют «полосатым» — заключенные одеты в форму с поперечными полосами, как у зебры).
Вину я не признал. Все было стандартно, все повторялось, все до скуки, как и в предыдущий раз — восемнадцать лет назад… И люди, с которыми я встретился, были те же, старые знакомые, с кем сидел раньше. Мы пересекались еще в Мордовии.
Ответ: Старался избегать конфликтов с администрацией. «Прессовали» не больше, чем других. Скажу: у некоторых положение было значительно хуже. О тактике поведения. Есть линия, когда человек каждым шагом утверждает свое кредо, открыто демонстрирует свои убеждения. Так было у меня в первый раз.
В 1982 году я специально не уходил от конфликтов с администрацией, но и не провоцировал их, не напрашивался. Наверное, повлияли годы — возраст. Раньше-то мы все были молодые. Любили «качать права». А теперь и здоровье было не то, да и срок большой. Десять лет плюс пять лет ссылки — дело нешуточное. А выжить нужно, еще хотелось писать книги.
