– Хох! С этими карточками… Держали нас в горьком режиме… Ты хочешь снятысь с семьёй, а тебе в нагруку человек сбоку пихает сверху за спину какой-то дурий фанерный плакат с политикой. Без плаката не снимали. А мы с плакатом не всхотели сыматысь.
(
– Був щэ подурей плакат «Железной рукой загоним человечество к счастию». Жестокой дури було вышь ноздрей. Страшно и воспоминать…
Она долго в печали молчит. Вздыхает:
– В Собацкий… В Новую Криушу поехала б… Хоть вприжмурку глянуть на свою хатынку… Е ли хто живый?
Мама идёт к себе в комнатку в прихожей. Там за печкой её койка. Идёт спать:
– Поехали на отдых… На наш жаркий курорт за печкой…
Мама собирается на низ. В магазин.
– Сбегаю на свиданку в астроном.
Гриша:
– Горючего ничего не берите. И капли!
– На водке прожил. А на спичках-каплях хоче сэкономить! – смеётся мама и обращается к Гале: – Почему сейчас детвора такая? Идуть – цыгарки крутять. Восьмёрки делають. Пьяные…
– Детей надо воспитывать в строгом формате. А родительцы балуют.
– Не нами началось. Не нами и кончится… Скилько твоей матери?
– Пятьдесят шесть.
– У-у! Ей щэ далэко жить. А тут семь десятков и шесть… Считать долго. А прожить… Много моих подруг уже лежат… Прижмурились… Отошли… Половина восьмого… Багацько…
– Какой половина восьмого? – вскидывает руку Григорий. – Уже семьдесят семь!
– Щэ хуже! Уже почти восемь! Да-а… Семьдесят семь не семнадцать… Край всё блище и блище… Помирать зараз безохотно… Семь десятков и семь… Неровный счёт годам… Уживу щэ три летушка… Для ровного счёта… Шоб було восемь десятков… Ровно шоб… А там можно и перестать брыкаться… Спокойно можно кончаться… Оюшки… Или я остарела? Или сдурела? Пока ходю – ходю. А сяду – хоть кипятком обливай. Вставать неохота… Галя уедет, жалкувать буду. За тобой, Галенька, я третий день на курорте. Ты у меня печной комендант.[43] Еда готовится. Ложки моются… А с Григорием мы… Кто дольше сидит, той и моет. Кто первый выскочил из-за стола, той и пан!
Мама показывает свою вышивку гладью и крестиком:
– В обед, вечером вышивала… Пряли ночами… Патишествия много було… Хлопцы! Ну шо мне делать? Подруги едуть у церкву. Отпустите?
Гриша морщится:
– Да что с Вами поделаешь…
– Молодёжи густо в церкви. Ходять крестяться. Как положено.
– Церковь хороша постами, – важно заметила Галина.
– Я, – говорит мама, – раньше мяса поем – круги передо мной, як райдуга. А постюсь – хороше… Самой надо держаться. А в наши годы из больницы здоровьица не натаскаешь. Ну… Я иду в город. В поход… Галя, на тебя вся надёжка. Корми тут мужиков. А я вся в походе. На ночёвку вернусь. Мне за своих сынов в аду кипеть. Упекут они меня в беду!
Гриша и бахни:
– А может, гордиться надо такими орлами? Что, мы кого-то убили? Где-то что-то украли? С такими сынами в рай попадёте! Большое спасибо Вам Боженька скажет за таких сыновцов. И поклонится.
– В рай попадём, когда будем носить кресты…
Мама:
– Вот буря прошумела стороной. Вы с Галей убегали от неё. Откуда та буря? От Бога? А вот вулкан бил где-то…
– Всё это – бури, вулканы – болезни природы, – ответственно доложила моя Галюня. – Природа как человеческий организм. Здесь болит у человека почка. Там болит палец. А у неё… Тут бури… Там вулканы… Природа живёт и болеет…
Я с царским почтением смотрю на свою дражайшую жёнку. И очень даже весь до глубины пяток согласен с высказыванием полководца Наполеона, мечтавшего стать «господином мира»:
«Никто не герой перед своей женой!»
Вернулась мама из Ольшанки.
Из церкви.
Была с ночёвкой.
Отмечался Третий Спас.
– Драстуйте, ребята! – весело посветила улыбкой мама, входя в наше прелое палаццо.
Мы ей хором в ответ:
– Здравствуйте, девчата!
Мама хвалится:
– Антобус до церкви довёз!
– Вся Ваша боевая была дружина? – уточняет Григорий.
– В полном количестве!
– Усердно бабуси молятся. В рай край просятся. Пока допросятся… Мороки целая гора. Да ну не проще ли… Тугриков поболь собери и купи царское место в раю!
Мама шатает головой:
– Дело не в деньгах, сыно. Надо креститься. У каждого свой Ерусалим! Есть рука. Есть сердце. Крестись…
Григорий ворчит:
– Ма! Читать не можете. А так… Где Вы нахватались?
– Один многих убил. Идёт мимо церкви. Шла служба. Глянул и сказал: «Да будет мне!» Все посмотрели на него с осердием. Как такой вошёл в святой храм? Он вышел святым. Потому что сказал это с усердием.
– Мудрёно, ма, глаголете…
– У Нижнедевицку церкву порушили. Некому було застоять…
Постепенно разговор отстёгивается от церкви.
Мама в грусти уставилась в окно:
