"Немцы тяжелы на подъем и любят удобства. Им не хватает революционного темперамента. Национал-социализм — первое настоящее революционное движение в Германии. Именно национал-социализм, а не марксизм, не буржуазные демократы 1848-го и не эти несчастные веймарцы. И мне нравится, когда мои соратники по партии желают невозможного".
Потом он снова заговорил о Лиге Наций. Он назвал ее коррумпированной и прогнившей, как все демократические учреждения. Он полагал, что Лига Наций не оказала бы ему никакого сопротивления. Ведь это всего лишь чиновники, которые трясутся за свое жалование. Впрочем, он бы с удовольствием воспользовался лексиконом Лиги Наций. Для него это не составило бы труда. "А уж мои соратники по партии сами догадаются, как понимать мои слова о мире во всем мире, разоружении и коллективной безопасности".
Прошло еще несколько месяцев, и Гитлер позволил мне ближе ознакомиться со своими внешнеполитическими планами. Это было в начале 1934-го. Гитлер возвратился в Берлин из Берхтесгадена. Мне наконец представился случай доложить ему о результатах моего визита к маршалу Пилсудскому. Гитлер принял меня очень дружелюбно и вынес мне благодарность за все, что я "сделал в интересах Германского Рейха". Он внимательно слушал меня и поначалу не делал никаких замечаний. Время от времени он задавал мне вопросы.
Заключение германско-польского пакта, что бы там не говорили критики из числа буржуазных националистов и военных, существенно облегчало положение Германии. Этот пакт мог бы положить начало созданию обширной Германской Федерации. Так называемые посвященные считали, что пакт продержится до тех пор, пока Германия сможет наконец, не опасаясь удара с Запада, отобрать у Польши бывшие прусские земли. Но и это "истинное" намерение Гитлера могло оказаться всего лишь слухом, распространяемым для успокоения партийных кругов. Гитлер охотно прибегал к камуфляжу — как в международных отношениях, так и в отношениях со своей собственной партией. Я сам полагал, что можно будет склонить Гитлера к проведению широкомасштабной политики экономического и политического завоевания Центральной Европы, и считал наши отношения с Польшей удачным началом для такой политики. Гитлера же прежде всего интересовали подробности моей беседы с Пилсудским — на их основании он пытался сделать выводы, насколько прочен будет этот пакт. Вдруг он задал мне давно назревавший вопрос: "Будет ли Польша сохранять нейтралитет, если я начну действовать на Западе?"
Я не был готов к этому вопросу — до сих пор он казался мне лишенным какого бы то ни было практического смысла. Подумав, я ответил, что все будет зависеть от того, превратится ли разрядка напряженности между Польшей и Германией во взаимовыгодное политическое и экономическое сотрудничество. Я напомнил ему, что угроза превентивной войны миновала для нас совсем недавно. Для того, чтобы новые отношения сформировались, нужно время. Пока что на этот вопрос нельзя ответить однозначно. Впрочем, я полагаю, что, по крайней мере, круг лиц, близких к польскому маршалу скорее склонен распространять свои политические интересы на восточные и северо-восточные, чем на западные территории.
Гитлер кивнул головой. "А как насчет Австрии? Какова будет позиция Польши, если я добьюсь присоединения Австрии к Рейху?" Я ответил, что у меня сложилось впечатление, будто Польша заинтересована только в том, чтобы как можно дольше отвлекать немецкую экспансию от польских территорий.
