Как странно, что я не могу взять ее за руку или обнять и поцеловать. Я знаю, что все, абсолютно все будет направлено против меня – любое слово, любой жест, и даю понять Марине, что нужно соблюдать осторожность и не стоит говорить о важных вещах. Она меня понимает. Моя Марина. А потом она плачет, и я с трудом сдерживаюсь, мне хочется ударить кулаком и снести к чертовой матери все эти перегородки. И заключить ее в объятия. И поцеловать. И забрать туда, где нас никто не найдет – ни ЦРУ, ни ФБР, ни вездесущее КГБ. Никто и никогда.
У меня удивительно ясная голова, почему же в последнее время я ходил словно в тумане? А сейчас – нет. Марина что-то говорит, но я ее не слышу. Кажется, она говорит, что любит меня. После ее ухода я начинаю усиленно моргать, я вот-вот расплачусь. Приходит брат Роберт, я предупреждаю его, что наш разговор записывается.
Дальше все начинает расплываться в моем мозгу, как мутное пятно. Мне показывают фотографию, где я с винтовкой, но я не помню, когда и кто меня сфотографировал. Или у меня опять провалы в памяти? Я все отрицаю, я ведь правда ни в чем не виноват.
Меня должны перевести из полицейского управления в тюрьму. Я снова спокоен. Я жду суда, на котором все узнают правду. Мне нечего стыдиться и нечего скрывать. Мне остается только ждать… Ждать и вспоминать… И в один прекрасный момент я вспомню все! Обязательно!
Я иду рядом с полицейским, прикованный к нему наручниками. Журналисты. Вспышки камер. Я щурюсь. Вокруг незнакомые лица. Но вот неожиданно на меня надвигается Руби. Откуда он? Я хочу крикнуть, но острая боль буквально разносит меня на куски. И темнота. И кто-то склоняется надо мной? Кто? Полицейский? Руби? Марина?
Я четко слышу голос:
– Вы убили президента Кеннеди?
Я только отрицательно качаю головой.
Бай-бай, Кеннеди, бай-бай, Америка. Марина…
Я снова качаю головой, и мне хочется кричать.
Неужели это конец?
Мари… на…
Ма…
Отец снова появился незаметно. А ведь, казалось, он должен был слышать шум въехавшей в комнату коляски.
– Дочитал?
– Да. Значит, Освальд не убивал Кеннеди?
Отец покачал головой.
– Его подставили, – голос отца звучал хрипло. – Чтобы все свалить на него. Раздуть новый виток антисоветской истерии. Мы прокололись здесь. И по-крупному…
– Как это?
Отец помолчал и проговорил со вздохом:
