Когда Витман и Сабуро вели нас к отсеку истребителей, мать Хаала негромко сказала мне:
– Не знаю, что за судьба тебя ведёт. Но дело уже не в отступнице, храни её Господь. Чувствую, что мы с тобой накрепко связаны. – Она обернулась и взяла Альберта за руку. – И с тобой тоже.
Летели мы молча. Что такое схема «Призрак», я отлично знаю. Машина валится вниз камнем, а у самой поверхности включается компенсатор гравитации. Засечь катер из космоса невозможно. Вот только посадка длится около суток – на обитаемые планеты так лучше не высаживаться. Местные жители нервничают, когда над головой повисает сверкающая звезда.
Витман расщедрился. Нам выдали восьмиместный катер – так шаман дикого племени отдаёт лучшие шкуры и оружие отступникам, которых бросает в тундре на верную смерть. Если робокаптернамус не врал, мы заполучили струну Мёбиуса с четырёхместным жилым модулем класса I. «I» – означает «Inferno». Для выживания в ледовом мире этого не требовалось, вполне подошёл бы класс «U» – «Uran». Но всё равно на душе потеплело. Значит, будем жить.
Я вернулся в салон. Четыре спаренных кресла; из них два пилотских вынесены отдельно. Над ними приглушённым бело-синим сиянием светятся ходовые мониторы. Пусть их. Спуск идёт автоматически. Автопилоту я всё равно доверяю больше, чем своим навыкам вождения катеров. Сам я машину посадить смогу, но с трудом. Разбаловался, пока на Симбе летал.
А над головой – звёздное небо. Катер проецирует на потолок картинку окружающего пространства. Мог бы и на пол, но я не позволил. Мои спутники редко летают, парение в пустоте будет их нервировать.
Звёзды, звёзды… Сигуна первая, она же единственная плотной атмосферой похвастаться не может, потому всё так хорошо видно. Я попробовал отыскать в чёрном небе корабли, но скоро бросил. «Игрейн» висит над другой стороной планеты, у нас под брюхом. А пентера ещё слишком далеко. Её локаторы катера пока не видят.
Разложив кресла в подобие кровати, спит не-господин страха. Одеял он достать не догадался, и монахиня укрыла его своим плащом. Лицо Альберта во сне кажется по-детски испуганным. Бедняга… Натерпелся за последние дни.
Сама Хаала стоит посреди коридора на коленях. Руки сложены лодочкой у груди, глаза закрыты. Одеяние картинно раскинулось по полу. Губы что-то беззвучно шепчут.
Молится.
Я уселся в кресло. Столько всего надо выспросить у неё… Ничего, времени много, успеем наговориться.
Интересно, что поделывает Витман? Когда мои спутники покинули «Красотку Игрейн», унося его тревогу и чувство вины, он, конечно же, пришёл в себя. Не завидую бунтовщикам. Ни истеричной счётчице, ни тупому убийце Шамилю. Вряд ли они увидят Лионессе.
Мать Хаала открыла глаза:
– Это ты, срединник. Мстишь тем, кого назначил неправедными, – медленно произнесла она. – И всё же готов оправдать их. В этом я тебе завидую. – Она вздохнула, словно сглаживая свою резкость. – Отчего ты смеёшься? – спросила она.
– Так… Я поймал себя на мысли, что не считаю вас человеком.
Хаала улыбнулась. Кокетливо, совсем по-женски:
– А кем считаешь?
– Ангелом. Усталым ангелом, для которого кинетическая плеть привычней оливковой ветви. Впрочем, я говорю банальности. Извините.
Мать Хаала грациозно поднялась с пола. Уселась рядом со мною.
– Срединник, милый мальчик… Ты пытаешься заигрывать, быть обольстительным. Как ты думаешь, сколько мне лет?
– Честно?
– Конечно.
– Лет сорок. Ну… тридцать восемь.
– Мне около ста пятидесяти. Большую часть жизни я провела в криогенной фуге. Матриархини боятся меня. Они ничего не говорят, но я вижу. Они чувствуют себя рядом со мною слишком…
– …грешными?
– Да. Откуда ты знаешь?
Забавно… Она изо всех сил старается уйти от правды. Цепляется за иллюзии, живёт ими. Ничего. Все мы обитатели ложных миров. И я не исключение.
– Это видно, мать Хаала. Рядом с вами хочется быть лучше. Это прекрасное чувство – но оно отравлено виной. Вы слишком требовательны к себе и другим.
– Ладно, – фыркнула она. – Это всего лишь слова, оставим это. Господь милосерден. Льды приближаются, и нам нет смысла ссориться.
Она отвернулась. В свете звёзд я увидел блеснувшие в её глазах слёзы. Хаала-женщина нуждалась в утешении. Хаала-монахиня убила бы любого, кто сунулся бы к ней с утешением.
Я отпер шкафчик и достал одеяла. Два положил на сиденье рядом с монахиней. Она даже не шелохнулась.
Когда я разложил кресла, чтобы улечься спать, послышался её хрипловатый голос:
– Эй, срединник. Послушай… Это я должна извиняться. – Слова давались ей с трудом. Упрямо, словно преодолевая себя, она продолжала: – У нас на планете мужчина – это запретно. Понимаешь?.. Это евнух или раб. Ещё – охранники, но они генетически заторможены. Вечные юнцы. Восемнадцатилетние, убогие… Нас девчонками водят к ним. Чтобы показать: вот они – мужчины. Вы о них мечтаете? Нате, любуйтесь! Их сальные шуточки, их ограниченность и тупость. Ты уж прости меня.
– Хорошо. Расскажите о своём мире, мать Хаала, – попросил я. – Мне интересно.
– Хорошо. Расскажу. И вот что, срединник. Называй меня на «ты», ладно?
