Grace. Автобиография полностью

Я приехала на церемонию в специально сшитом Кельвином костюме, но Дидье не смог сопровождать меня, поскольку в последний момент был вызван на срочную работу, а замену мне не разрешили. Это противоречило бы протоколу, потому что Анна пригласила за наш столик Хиллари Клинтон. Зная о своем страхе публичных выступлений, я придумала хитрый выход из положения. Карикатуру на меня, которую Майкл Робертс нарисовал для обложки книги Лагерфельда, оживили при помощи мультипликации, и она сама произнесла речь, игриво подмигнув в конце. Получилось очень мило, но мне все-таки пришлось подняться на сцену, чтобы принять награду и пролепетать слова благодарности.

Семь лет спустя меня ожидал еще один кошмар на вручении наград Британского совета моды-2009, которое проходило в Королевском суде на лондонской Флит-стрит – в здании холодном и стерильном, как заброшенная церковь. Столы были сдвинуты так, что нельзя было ни войти, ни выйти. На тускло освещенной сцене мелькали странные голографические эффекты. Я сидела за столиком британского Vogue, где нас было человек десять. В назначенный час модель Карен Элсон, которую я попросила представлять меня, грациозно поднялась на сцену, сделала шаг вперед… И кубарем скатилась в оркестровую яму. Ад продолжился, когда меня попросили сказать несколько слов – что, согласитесь, непросто, если ваш друг только что нырнул в преисподнюю и сломал ребро. Тем не менее Карен как-то удалось встать на ноги и вручить мне награду – увесистый кристалл в алмазной огранке, словно вынутый из гигантского обручального кольца. Сейчас статуэтка Совета американских дизайнеров моды – металлическая фигурка, чем-то похожая на «Оскар», – стоит у меня в ванной, увешанная бижутерией. А ее британская версия служит идеальной подпоркой для балконной двери, которую я всегда держу приоткрытой, чтобы кошки могли беспрепятственно выходить на улицу.

Про меня говорят, будто я часто ворчу на Анну. Например, всякий раз, когда выхожу из арт-студии Vogue и обнаруживаю, что мои публикации сократили на разворот или даже два. Или после совещания, на котором моя заветная идея рубится на корню. Или когда меня вынуждают фотографировать «звезду», от которой я вовсе не в восторге. Или, наоборот, запрещают снимать модель, которая мне симпатична. От такого я легко взрываюсь, поэтому горе тому (даже если это Анна), кто окажется у меня пути, когда я мчусь по коридорам в своей кабинет.

Если Анне не понравятся фотографии после съемки – пиши пропало. Они просто исчезают со стенда, где вывешивается макет очередного номера журнала. При этом она не снисходит до каких-либо объяснений. И никаких пересъемок. Вы должны прийти с другой идеей. Ей не нравятся картинки, которые выглядят слишком «ретро», где слишком много черного, или они чересчур манерные, в стиле итальянского Vogue. Она любит участвовать в фотосессии, довольна, если ее ставят в известность о происходящем в студии, и просто счастлива, когда фотографы делятся с ней своими идеями – хотя большинство из сотрудников слишком ее боятся, чтобы вот так запросто позвонить.

Забавно, но я даже не догадывалась о том, какой вздорной и несговорчивой могу казаться, пока не увидела себя в «Сентябрьском номере». Для меня стали сюрпризом слова Анны, что я – единственный человек в моде, который может ее одернуть. Как написали монахини в моей школьной характеристике, когда мне было четырнадцать лет: «Грейс очень элегантно умеет настоять на своем». Правда в том, что, хотя у нас возникают фундаментальные разногласия в вопросах моды, я испытываю огромное уважение к Анне и как к человеку, и как к редактору. Во мне нередко видят героиню фильма о Vogue – но ведь, на мой взгляд, его идея была как раз в том, чтобы показать, какой творческий импульс придает журналу наша с Анной совместная работа.

Я помню Анну еще в начале семидесятых, когда она была младшим редактором моды в лондонском Harpers & Queen. Не могу сказать, что мы много общались – если общались вообще. В те дни она носила многослойные комплекты из мешковатого трикотажа шотландского дизайнера Билла Гибба или модной итальянской марки Missoni. Я не очень хорошо запомнила ее лицо, потому что она так же тщательно скрывала его за завесой волос.

После того как она переехала в Америку в 1976 году, я часто сталкивалась с ней по работе. Она всегда была очень приветлива со мной, хотя по-прежнему застенчиво пряталась за челкой. И вот однажды, в Нью-Йорке, мне позвонил детский психиатр Дэвид Шафер – мой давний лондонский друг, который перебрался с семьей в Гринвич-Виллидж, но недавно развелся с женой Сереной.