— Позвони доктору, — продолжаю я, и удивляюсь, насколько чисто и просяще звучит теперь мой голос. — Его имя… Вени-а-мин. Номер на тумбочке. В коридоре.
Торий смотрит на меня выпученными глазами. Надежда в его взгляде сменяется непониманием.
— Звони, — повторяю настойчиво. — Скорее. Я не могу справиться сам…
Я поворачиваю лезвие, и профессор инстинктивно вскидывает руку, будто для защиты. Но я вонзаю острие ножа в собственную грудь — прямо над клеймом, знаком моей инициации. И инстинкт самосохранения берет верх — Торий вскакивает на ноги и бросается из комнаты. А я остаюсь и сильнее вгоняю лезвие. Оно вспарывает кожу, оставляя за собой влажный темный след и жжение. Тогда я думаю — возможно, мы зря отказались от пыток? Возможно, это единственный способ удержать чудовище внутри?
Я стискиваю зубы, дышу хрипло и болезненно. В ушах стоит звон. Комната качается в кровавом мареве. Тьма воет, как издыхающий от голода зверь — но что я могу предложить ей в пищу?
Не знаю, сколько проходит времени до момента, когда в коридоре снова слышатся шаги и голоса. В дверном проеме появляются смутные тени — я не различаю лиц, не понимаю, реальны ли эти фигуры или тоже чудятся мне? Но зверь уже чует добычу. Зверь готовится к прыжку.
Я перехватываю нож и пытаюсь сфокусировать взгляд, но все равно не могу разглядеть вошедших. Тогда я просто двигаюсь наугад.
Раздается негромкий хлопок. Что-то со свистом проносится в воздухе. Впивается мне в грудь. Я останавливаюсь, как марионетка, которую рванули за нити. Опускаю взгляд. Но почему-то все плывет перед глазами. Новый хлопок — и укус в шею.
Мои пальцы разжимаются, и нож падает на пол. Я падаю вслед за ним — но не чувствую удара. Вместо этого появляется ощущение полета — бесконечного полета во тьму.
Если я камень, выпущенный из пращи — возможно, пришло мое время упасть?
Падать во тьму не так болезненно, как подниматься к свету. Чем глубже падаешь — тем страшнее подъем. Потому что там, на свету, отчетливее заметно твое уродство и твоя неполноценность.
Я разлепляю веки и долго не могу понять, где нахожусь. Полумрак скрадывает очертания предметов, комната полна теней — они ходят по кругу, разрезая отблески света искривленными плавниками, вздымают к потолку раздвоенные хвосты. И непонятно — то ли я в казарме, опомнившийся после пыток; то ли в избе Нанны, чудом выживший после боя.
— Он очнулся? — спрашивает кто-то.
Знакомый голос. В нем слышатся тревожные нотки. Страх? Нет. Скорее, волнение. Память начинает постепенно возвращаться, но тело неподвижно. Почему?
Шаги. Свет фонарика в лицо. Я рефлекторно моргаю, мир расплывается разноцветными кругами.
— Да, он в сознании, — произносят в ответ.
— Я… убил? — шепчу и облизываю губы. В горле сухо. Так хочется пить. Но это сейчас неважно. Это терпит. Главное — другое.
— Виктор… Лиза… живы? — настойчиво повторяю вопрос. Голова плывет. Слова не хотят складываться в осмысленные фразы.
— А как бы ты хотел? — ехидно отвечают мне.
Пытаюсь сфокусировать взгляд. Вижу бледное, искаженное нервной усмешкой лицо Тория. Он прижимает к щеке пакет со льдом. Губа распухла. Возможно, ранен, но не серьезно — иначе не стоял бы здесь.
— Лиза? — продолжаю допытываться я.
— Отправил ее домой на такси, — с прежней усмешкой отвечает Торий. Его голос звучит невнятно — видимо, из-за разбитых губ. — Не хотела меня оставлять, но как тебя бросишь? Кстати, не удивляйся разгрому на кухне: она все вверх дном перевернула, искала, чем бы тебя огреть, пока ты кидался на меня с ножом. Удружил перед симпозиумом, нечего сказать.
Торий отнимает от лица пакет — щека сильно опухла, на скуле синяк. Но в остальном, кажется, цел. Это успокаивает.
Я снова пытаюсь пошевелиться, но что-то намертво приковывает меня к кровати. Опускаю взгляд — широкие ремни перехлестывают мое тело, надежно фиксируя его в одном положении. Помню, так связывали меня в лаборатории. Так, должно быть, связывают и буйных помешанных. Что ж, зверя надо держать на привязи и в наморднике.
Замечаю рядом с собой штатив капельницы. Белесые трубочки свисают, как пустая требуха. Значит, успели накачать лекарствами.
— Вик, — говорю я, и Торий вздрагивает, наверное, оттого, что я произношу его имя на Дарский манер. — Ты звонил… в отдел по надзору?
Он отрицательно качает головой.
— Нет…
— В центр? — допытываюсь я.
— Только твоему доктору, как ты и просил, — отвечает он.
Я вздыхаю с облегчением, говорю тихое:
— Спасибо…
— А надо бы! — жестко отвечает Торий и добавляет уже более мягким тоном. — Возможно, так было бы лучше. Там ты был бы под присмотром. Там — опытные врачи и психологи. Ты ведь уже проходил через это. Неужели реабилитационный центр пугает тебя больше, чем Ульи Дара?
— Нет! — я приподнимаюсь на подушке, насколько мне позволяют ремни. — Не боюсь. Пойми. Это нельзя. Сейчас — нельзя!
— Да почему? — в раздражении спрашивает он.
И я молчу некоторое время. Думаю. Я не рассказал ему о дневнике Пола раньше, не могу сказать и теперь. Поэтому отвечаю другое:
