Я отшатываюсь и разжимаю руки. Мир лопается, как водяной пузырь. Волна отступает мгновенно, смывая и мое наваждение. И уже не русалка извивается подо мной — а Зара. Ртом она судорожно хватает воздух, на шее зрелыми сливами наливаются гематомы. Ее рука сжимает узкое горлышко вазы, а черепки усеивают алую простынь, словно берег — морская галька.
Зара спихивает меня ногой, и я скатываюсь с кровати. Вытираю ладонью лицо — оно все мокрое, не то от пота, не то от воды. С простыни на пол падают увядшие розы.
— Псих! — кричит Зара. — Маньяк!
И швыряет в меня черепком. Рефлекторно уворачиваюсь — и он разбивается о дверь. А до меня только доходит вся серьезность моего положения: почти убил… почти…
Я отскакиваю к двери, на ходу застегивая галифе.
— Прости… — это все, что могу выдавить из себя. Закрываюсь кителем от очередного летящего черепка.
— Прости себя сам, больной придурок! — нервно огрызается Зара. Она несколько раз судорожно глотает, проводит ладонью по горлу, потом по растрепанным волосам, и вдруг заливается смехом. Я вздрагиваю, вжимаю голову в плечи и распахиваю дверь.
— Заплатить не забудь! — кричит мне вслед женщина. — И так и быть! Прочухаешься — приходи снова, только охрану предупреди! Тут психам рады!
В спину мне несется заливистый смех. Это — мое второе бегство за сегодняшний день.
Деньги я оставляю на пороге.
Женщина не приносит мне облегчения. Напротив — ее грязь смешивается с моей, а смех звучит в голове, раскалывая ее, как перезревшую дыню.
Как там сказал Полич?
"Ваше нынешнее состояние — лишь перезапуск отмершего организма. Перезапуск по определенной программе, нарушив которую — вы погибнете окончательно".
Моя программа, цель моего существования — разрушение. Я создан для убийства. И убийство — это все, что я умею делать. Зачем обманывать себя?
Запах крови и разложения преследует меня до самого дома. Я запираюсь на замок, задергиваю шторы, брызгаю во всех комнатах старым одеколоном Тория — но все равно чую этот запах.
Он просачивается сквозь щели, сквозь решетку воздуховода. Им пропитана одежда, и я стаскиваю мундир, швыряю его в угол ванной комнаты, где он сворачивается, будто шкура окровавленного зверя, хищно посверкивая глазами погон. А я долго стою под ледяным душем — но холода не чувствую. Не чувствую ничего вообще — только забивающий ноздри запах крови. Жажда убийства вшита в меня подкожно. Ее не вытравить.
Я едва держался на телестудии. Я почти потерял контроль и чуть не задушил эту шлюху. Если я — камень, выпущенный из пращи, то прежде, чем упасть, я должен пробить чью-то голову.
Выйдя из душа, перетряхиваю аптечку. Осталась одна белая таблетка. Силюсь вспомнить, в какой последовательности и сколько раз за день их принимал. Да и принимал ли сегодня вообще? А вчера? Мысли разбегаются, голова наполнена кровавым туманом.
Я бросаю таблетку в рот. Открываю кран, набираю полные пригоршни воды и подношу к губам — она тоже пахнет медью. На языке — железистый привкус. Отнимаю ладони от лица — по рукам течет не вода, а кровь. Горло сводит спазмами. Я кашляю, выплевываю таблетку, и она падает в раковину, где ее тут же смывает кровавым потоком. Желтоватый фаянс становится алым. Кровь густеет, пузырится в отверстии слива. Дрожа от отвращения, я поворачиваю кольцо смесителя. Срываю полотенце, начинаю судорожно вытирать руки, лицо. В зеркале вижу свое отражение — не лицо человека, посмертная маска. Единственный уцелевший глаз вытаращен и безумен, кожа глазниц черна, как от постоянного недосыпа или затяжной болезни. Шрамы уродливыми буграми проступают на тусклой коже.
Если настоящий Ян умер еще ребенком, то кто смотрит теперь из зеркала? Мутант. Урод. Как же мерзко!
Бью в стекло кулаком. Оно трескается. В кожу вонзается осколок. Но боли нет. Совсем нет боли! Не потому ли, что мое тело — мертво?
Медленно вытаскиваю осколок. Он со звоном падает в раковину. Из ранки лениво, как бы нехотя, выступает кровь — она черная и густая. Как уличная грязь под сапогом. Как болотная топь. Не кровь — моя внутренняя тьма. Яд, превративший меня в зверя, живущего убийствами и ради убийств…
Тучи над городом густеют, заливают чернотой мертвые глазницы домов. Свет фонаря становится тусклым и мерцающим — он бессилен развеять торжество тьмы. Я тоже растворяюсь в ней — бороться бессмысленно, да и незачем.
Не помню, как в моих руках оказывается нож. Лезвие входит в ладонь, будто в воск, но я по-прежнему ничего не ощущаю. Тело одеревенело, пальцы свело трупным окоченением.
Вгоняю лезвие глубже, поворачиваю по оси. Боль электрическими разрядами пронзает от пальцев до локтя. Кровь начинает густо выплескиваться из раны, а я смеюсь. Такое облегчение — чувствовать себя живым! Такое счастье — чувствовать хоть что-то!
Запах крови дурманит рассудок. Голова плывет, и тьма — верная пособница моих преступлений — оборачивает меня мягким и плотным одеялом.
Потом я теряю сознание.
