И Жильбер раз по двадцать в час устремлялся к окну, внушая тем самым любопытной м-ль Шон опасение, как бы он не вывалился из него, наметанным взглядом прикидывал толщину внутренних стен флигеля, его размеры и составлял в уме его точный план: здесь, должно быть, спит г-н де Таверне, там службы и кухня, это комната Филиппа, это каморка, отведенная Николь, а вот тут – комната Андреа, святилище, за возможность хотя бы день постоять на коленях перед дверью которого юноша не раздумывая отдал бы жизнь.
По представлению Жильбера, святилище это представляло собой большую комнату, сообщающуюся с передней, от которой застекленной перегородкой была отделена каморка, где должна находиться, опять же по его предположению, кровать Николь.
– О, сколь счастливы, – восклицал в минуты ревнивого неистовства безумец, – сколь счастливы люди, проходящие по саду, в который выходит окно моего чердака и лестничные окна! Сколь счастливы они, безразлично ступающие по песку садовых дорожек! Ведь ночью оттуда можно услышать стоны и вздохи мадемуазель Андреа!
От намерения до исполнения куда как далеко, однако богатое воображение приближает исполнение, потому что неизменно изыскивает возможности для этого. Невозможное кажется ему вполне осуществимым: ведь оно умеет наводить мосты через бурные реки и устанавливать лестницы в неприступных горах.
Первые дни Жильбер только мечтал.
Потом он подумал, что счастливцы, которым он так завидует, обычные смертные и точно так же, как он, имеют ноги, чтобы ступать по дорожкам, и руки, чтобы открывать двери. И он стал представлять себе, какое было бы для него счастье незаметно прокрасться к этому запретному для него дому и приникнуть ухом к ставням, сквозь которые можно услышать, что там делается.
Но для Жильбера было недостаточно мечтать, ему нужно было немедленно осуществить свои мечтания.
Впрочем, к нему быстро возвращались силы. Юность ведь так разнообразна и богата. Через три дня, возбужденный горячечными мечтами, Жильбер чувствовал себя сильным как никогда.
Он нашел, что Жан-Жак Руссо, заперев его на ключ, избавил его от преодоления самой большой трудности – пройти в калитку дома, где жила м-ль де Таверне.
Действительно, калитка эта выходила на улицу Цапли. Жильбер же, запертый на улице Платриер, не имел возможности оказаться на улице Цапли, так что у него и не может возникнуть никаких затруднений по части открывания калиток.
Оставались окна.
Окно его мансарды выходило на край крыши, под которой была отвесная стена высотой в сорок восемь футов.
Только пьяный или совершенный безумец рискнул бы спуститься по ней.
«Нет, все-таки двери – это великое изобретение, – мысленно говорил себе Жильбер, кусая кулаки, – а философ Руссо сделал их недоступными для меня!
Проще всего выломать замок, но тогда прости-прощай надежда вновь вернуться в этот гостеприимный дом.
«Я убежал из Люсьенны, убежал из Таверне и если теперь убегу с улицы Платриер, то, значит, обреку себя все время убегать, иными словами, встану на путь, на котором не смогу ни одному человеку посмотреть в глаза без опасений услышать упрек в неблагодарности или легкомыслии.
Нет, господин Руссо не должен ничего знать».
И, высунувшись из окошка, Жильбер продолжал размышлять:
«Держась за черепицу ногами и руками, этими природными инструментами свободного человека, я пройду по кровельному желобу, правда очень узкому, но зато прямому, и кратчайшей дорогой доберусь, если, конечно, доберусь, до соседнего окна.
А оно выходит на лестницу.
Если же я не дойду, сорвусь, то упаду в сад и разобьюсь. Во флигеле услышат, выбегут, подберут мое тело, узнают и оплачут. О, это будет красивая, возвышенная и поэтичная смерть! Великолепная смерть!
Если же дойду, а я уверен, что дойду, то влезу через окно на лестницу. Там босиком спущусь на второй этаж, окно которого выходит тоже в сад – это примерно пятнадцать футов над землей, – и спрыгну.
Увы, но у меня нет сейчас необходимых сил, необходимой ловкости!
Да, но есть шпалера, можно спуститься по ней.
Нет, трухлявая решетка шпалеры сломается, и я полечу вниз, но не убьюсь, не погибну благородной и поэтической смертью, а предстану глазам хозяев испачканный известкой, в разорванном платье, то есть в самом постыдном виде, вроде воришки, полезшего в сад за яблоками. Нет, об этом невыносимо даже думать! Г-н де Таверне велит привратнику отстегать меня или Ла Бри – надрать мне уши.
Впрочем, тут есть десятка два шнуров, которые можно связать вместе, следуя дефиниции господина Руссо: „Сноп слагается из соломинок“.
Ну что ж, позаимствую-ка я на одну ночь у госпожи Терезы эти шнуры, навяжу на них узлы, а когда доберусь до благословенного окна второго этажа, привяжу веревку к оконной решетке или к водосточному желобу и спущусь в сад».
Жильбер обследовал кровельный желоб, отвязал и промерил шнуры, на глазок прикинул высоту, и все это время его не покидала уверенность в своих силах.
