| Two methods of self-destruction were at his disposal. He could hang himself with his handkerchief to the window bars, or refuse food and die of starvation. | Было два способа умереть; один был весьма прост: привязать носовой платок к решетке окна и повеситься; другой состоял в том, чтобы только делать вид, что ешь, и умереть с голоду. |
| But the first was repugnant to him. Dantes had always entertained the greatest horror of pirates, who are hung up to the yard-arm; he would not die by what seemed an infamous death. | К первому способу Дантес чувствовал отвращение; он был воспитан в ненависти к пиратам, которых вешают на мачте; поэтому петля казалась ему позорной казнью, и он отверг ее. |
| He resolved to adopt the second, and began that day to carry out his resolve. | Он решился на второе средство и в тот же день начал приводить его в исполнение. |
| Nearly four years had passed away; at the end of the second he had ceased to mark the lapse of time. | Пока Дантес проходил через все эти мытарства, протекло около четырех лет. К концу второго года Дантес перестал делать отметки на стене и опять, как до посещения инспектора, потерял счет дням. |
| Dantes said, | Он сказал себе: |
| "I wish to die," and had chosen the manner of his death, and fearful of changing his mind, he had taken an oath to die. | "Я хочу умереть", - и сам избрал род смерти, тогда он тщательно все обдумал и, чтобы не отказаться от своего намерения, дал себе клятву умереть с голоду. |
| "When my morning and evening meals are brought," thought he, "I will cast them out of the window, and they will think that I have eaten them." | "Когда мне будут приносить обед или ужин, -решил он, - я стану бросать пищу за окно; будут думать, что я все съел". |
| He kept his word; twice a day he cast out, through the barred aperture, the provisions his jailer brought him-at first gayly, then with deliberation, and at last with regret. Nothing but the recollection of his oath gave him strength to proceed. | Так он и делал. Два раза в день в решетчатое отверстие, через которое он видел только клочок неба, он выбрасывал приносимую ему пищу, сначала весело, потом с раздумьем, наконец с сожалением; только воспоминание о клятве давало ему силу для страшного замысла. |
| Hunger made viands once repugnant, now acceptable; he held the plate in his hand for an hour at a time, and gazed thoughtfully at the morsel of bad meat, of tainted fish, of black and mouldy bread. | Эту самую пищу, которая прежде внушала ему отвращение, острозубый голод рисовал ему заманчивой на вид и восхитительно пахнущей; иногда он битый час держал в руках тарелку и жадными глазами смотрел на гнилую говядину или на вонючую рыбу и кусок черного заплесневелого хлеба. |
| It was the last yearning for life contending with the resolution of despair; then his dungeon seemed less sombre, his prospects less desperate. He was still young-he was only four or five and twenty-he had nearly fifty years to live. | И последние проблески жизни инстинктивно сопротивлялись в нем и иногда брали верх над его решимостью. Тогда тюрьма казалась ему не столь уже мрачной, судьба его - не столь отчаянной; он еще молод, ему, вероятно, не больше двадцати пяти, двадцати шести лет, ему осталось еще жить лет пятьдесят, а значит, вдвое больше того, что он прожил. |
| What unforseen events might not open his prison door, and restore him to liberty? | За этот бесконечный срок любые события могли сорвать тюремные двери, проломить стены замка Иф и возвратить ему свободу. |
