Королевский прокурор, знавший об открытой вражде, некогда существовавшей между его отцом и отцом Франца, понял эту вспышку и это волнение; но он сделал вид, будто ничего не заметил, и заговорил, продолжая речь своей жены:
— Вы отлично понимаете, сударь, как важно, чтобы Валентина, которой скоро минет девятнадцать лет, была, наконец, пристроена. Тем не менее, обсуждая это, мы не забыли и вас и заранее условились, что муж Валентины согласится если и не жить вместе с нами — и это могло бы стеснить молодую чету, — то во всяком случае на то, чтобы выделили вместе с ними; ведь Валентина вас очень любит, и вы, по-видимому, отвечаете ей такой же любовью. Таким образом, ваша привычная жизнь ни в чем не изменится, и разница будет только в том, что за вами будут ухаживать двое детей вместо одного.
Сверкающие глаза Нуартье налились кровью.
Очевидно, в душе старика происходило что-то ужасное; очевидно, крик боли и гнева, не находя себе выхода, душил его, потому что лицо его побагровело и губы стали синими.
Вильфор спокойно отворил окно, говоря:
— Здесь очень душно, поэтому господину Нуартье трудно дышать.
Затем он вернулся на место, но остался стоять.
— Этот брак, — прибавила г-жа де Вильфор, — по душе господину д'Эпине и его родным; их, впрочем, только двое — дядя и тетка. Его мать умерла при его рождении, а отец был убит в тысяча восемьсот пятнадцатом году, когда ребенку было всего два года, так что он зависит только от себя.
— Загадочное убийство, — сказал Вильфор, — виновники которого остались неизвестны; подозрение витало над многими головами, но ни на кого не пало.
Нуартье сделал такое усилие, что губы его искривились, словно для улыбки.
— Впрочем, — продолжал Вильфор, — истинные виновники, те, кто знает, что именно они совершили преступление, те, кого при жизни может постигнуть человеческое правосудие, а после смерти правосудие небесное, были бы рады оказаться на нашем месте и иметь возможность предложить свою дочь Францу д'Эпине, чтобы устранить даже тень какого-либо подозрения.
Нуартье овладел собой усилием воли, которого трудно было бы ожидать от беспомощного паралитика.
— Да, я понимаю вас, — ответил его взгляд Вильфору; и в этом взгляде выразились одновременно глубокое презрение и гнев.
На этот взгляд, который он хорошо понял, Вильфор ответил легким пожатием плеч.
Затем он знаком предложил своей жене подняться.
— А теперь, — сказала г-жа де Вильфор, — позвольте нам откланяться.
Угодно ли вам, чтобы Эдуард зашел поздороваться с вами?
Было условленно, что старик выражал свое согласие, закрывая глаза, отказ — миганием, а когда ему нужно было выразить какое-нибудь желание, он поднимал глаза к небу.
Если он желал видеть Валентину, он закрывал только правый глаз.
Если он звал Барруа, он закрывал левый.
Услышав предложение г-жи де Вильфор, он усиленно заморгал.
Госпожа де Вильфор, видя явный отказ, закусила губу.
— В таком случае я пришлю к вам Валентину, — сказала она.
— Да, — отвечал старик, быстро закрывая глаза.
Супруги де Вильфор поклонились и вышли, приказав позвать Валентину, уже, впрочем, предупрежденную, что она днем будет нужна деду.
Валентина, еще вся розовая от волнения, вошла к старику. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять, как страдает ее дед и как он жаждет с ней говорить.
— Дедушка, — воскликнула она, — что случилось? Тебя расстроили, и ты сердишься?
— Да, — ответил он, закрывая глаза.
— На кого же? на моего отца? нет; на госпожу де Вильфор? нет; на меня?
Старик сделал знак, что да.
— На меня? — переспросила удивленная Валентина.
Старик сделал тот же знак.
— Что же я сделала, дедушка? — воскликнула Валентина.
Никакого ответа; она продолжала:
— Я сегодня не видела тебя; значит, тебе что-нибудь про меня сказали?
— Да, — поспешно ответил взгляд старика.
— Попробую отгадать, в чем дело. Боже мой, уверяю тебя, дедушка…
Ах, вот что!.. Господин и госпожа де Вильфор только что были здесь, правда?
— Да.
— И это они сказали тебе то, что рассердило тебя? Что же это может быть? Хочешь, я пойду спрошу их, чтобы знать, за что мне просить у тебя прощения?
— Нет, нет, — ответил взгляд.
— Ты меня пугаешь! Что же они могли сказать?
И она задумалась.
— Я догадываюсь, — сказала она, понижая голос и подходя ближе к старику. — Может быть, они говорили о моем замужестве?
— Да, — ответил гневный взгляд.
— Понимаю, ты сердишься за то, что я молчала. Но, видишь ли, они мне строго-настрого запретили тебе об этом говорить; они и мне ничего не говорили, и я совершенно случайно узнала эту тайну; вот почему и не была откровенна с тобой. Прости, дедушка.
Взгляд, снова неподвижный и безучастный, казалось, говорил: «Меня огорчает не только твое молчание».
— В чем же дело? — спросила Валентина. — Или ты думаешь, что я покину тебя, дедушка, что, выходя замуж, я тебя забуду?
— Нет, — ответил старик.
— Значит, они сказали тебе, что господин д'Эпине согласен на то, чтобы мы жили вместе?
— Да.
— Так почему же ты сердишься?
В глазах старика появилось выражение бесконечной нежности.
— Да, я понимаю, — сказала Валентина, — потому, что ты меня любишь?
Старик сделал знак, что да.
