Глянув на чрезмерно узкую дверь и чрезмерно широкие носилки, Монсоро зарычал.
Диана проследовала в оранжерею, не обращая внимания на отчаянные жесты мужа.
Бюсси, прекрасно понявший улыбку молодой женщины, в сердце которой он привык читать по ее глазам, остался возле Монсоро и сказал ему совершенно спокойным тоном:
— Вы напрасно упорствуете, господин граф, дверь очень узка, и вам никогда через нее не пройти.
— Ваше высочество! Ваше высочество! — кричал Монсоро. — Не ходите в оранжерею, там смертельные испарения от заморских цветов! Эти цветы источают самые ядовитые ароматы!
Но Франсуа не слушал: счастливый тем, что рука Дианы находится в его руке, он, позабыв свою обычную осторожность, все дальше углублялся в зеленые дебри.
Бюсси подбадривал графа де Монсоро, советуя терпеливо переносить боль, но, несмотря на его увещевания, случилось то, что должно было случиться: Монсоро не смог вынести страданий, не физических, — на этот счет он был крепче железа, — а душевных.
Он потерял сознание.
Реми снова вступил в свои права. Он приказал отнести раненого в дом.
— А теперь, — обратился лекарь к Бюсси, — что мне делать теперь?
— Черт меня побери! — ответил Бюсси. — Кончай то, что ты так хорошо начал: оставайся возле графа и вылечи его.
Потом он сообщил Диане о том, что Монсоро лишился чувств и его понесли в дом.
Диана тотчас же оставила герцога Анжуйского и поспешила к замку.
— Дело идет на лад? — спросил ее Бюсси, когда она проходила мимо.
— Я думаю, да, — ответила она, — во всяком случае, не уезжайте, не повидав Гертруду.
Герцог интересовался цветами лишь потому, что глядел на них вместе с Дианой. Как только она удалилась, он как будто вспомнил предостережения графа де Монсоро и покинул оранжерею.
Рибейрак, Ливаро и Антрагэ последовали за ним.
Тем временем Диана вернулась к мужу, которому Реми давал вдыхать нюхательные соли.
Вскоре граф открыл глаза.
Первым его движением было вскочить, но Реми предвидел это, и графа заранее привязали к постели.
Он снова зарычал, оглянулся вокруг и заметил стоявшую у его изголовья Диану.
— Ах! Это вы, сударыня, — сказал он. — Весьма рад вас видеть, ибо хочу поставить вас в известность, что нынче вечером мы уезжаем в Париж.
Реми поднял крик, но Монсоро не обратил на него никакого внимания, словно его здесь и не было.
— Вы хотите ехать, сударь? — спросила Диана со своим обычным спокойствием. — А как же ваша рана?
— Сударыня, — сказал граф, — нет такой раны, которая бы меня удержала. Я предпочитаю умереть, нежели страдать, и даже если мне суждено умереть в дороге, все равно нынче вечером мы уедем.
— Что ж, сударь, — сказала Диана, — как вам будет угодно.
— Мне угодно так. Готовьтесь к отъезду, будьте добры.
— Собраться мне недолго, сударь, но нельзя ли узнать, чем вызвано столь внезапное решение?
— Я вам отвечу, сударыня, тогда, когда у вас больше не будет цветов, чтобы показывать их принцу, либо тогда, когда мне прорубят везде достаточно широкие двери, чтобы мои носилки могли проходить повсюду.
Диана поклонилась.
— Но, сударыня… — начал Реми.
— Так угодно графу, — ответила Диана, — мой долг — повиноваться.
И Реми понял по незаметному знаку молодой женщины, что его вмешательство неуместно.
Он лишь пробормотал себе под нос:
— Они доконают его, а потом люди скажут, что во всем виновата медицина.
Между тем герцог Анжуйский готовился покинуть Меридор.
Он изъявил барону свою глубокую благодарность за прием и вскочил на коня.
В этот момент показалась Гертруда. Она громко сообщила герцогу, что ее госпожа, занятая возле графа, не будет иметь честь засвидетельствовать ему свое почтение, и тихонько шепнула Бюсси, что Диана вечером уезжает.
Герцог и его свита отбыли.
Надо сказать, что герцог не отличался сильной волей, он был подвластен минутным прихотям.
Диана, суровая, недоступная, ранила его чувства и отвращала его от Анжу. Диана, приятно улыбающаяся, была приманкой, удерживала его в этом краю.
Не зная еще о решении, принятом главным ловчим, герцог всю дорогу размышлял о том, как опасно будет слишком быстро пойти на уступки королеве-матери.
Бюсси предвидел все это и потому весьма рассчитывал теперь на желание принца задержаться в Анжу.
— Послушай, Бюсси, я вот о чем думаю…
— Да, ваше высочество, о чем же? — отозвался граф.
— О том, что не следует мне сразу же соглашаться с доводами моей матушки.
— Ваша правда. Она и так уже считает себя великим политиком.
— Понимаешь, если мы попросим ее подождать неделю или, вернее, протянем с неделю, устроим несколько празднеств, на которые пригласим наше дворянство, мы тем самым покажем матушке, как мы сильны.
— Великолепная мысль, ваше высочество. Однако, мне кажется…
— Я останусь здесь на неделю, — сказал герцог, — и благодаря этой отсрочке вырву у нее новые уступки, помяни мое слово.
Бюсси, казалось, погрузился в глубокие размышления.
— И в самом деле, ваше высочество, вырывайте, вырывайте, но смотрите, как бы от этой отсрочки ваши дела, вместо того чтобы пойти в гору, не пострадали. Король, например…
— Что король?
— …король, не зная ваших намерений, может рассердиться, он очень вспыльчив, король.
