— Ты прав, надо послать кого-нибудь к брату, чтобы приветствовать его от моего имени и сообщить, что я возвращаюсь; так я заполучу ту неделю, в которой нуждаюсь.
— Да, но этот кто-нибудь очень рискует, — сказал Бюсси.
Герцог Анжуйский улыбнулся своей кривой улыбкой.
— В том случае, если я переменю свои планы, не так ли?
— Да. Ибо, несмотря на обещание, данное вашему брату, вы их перемените, коль скоро ваши интересы того потребуют, не правда ли?
— Еще бы, черт побери!
— Очень хорошо. И тогда вашего посланника отправят в Бастилию.
— Мы не скажем ему, зачем он едет, просто дадим ему письмо.
— Напротив, — возразил Бюсси, — не давайте ему письма и скажите.
— Но тогда никто не захочет взять на себя это поручение.
— Полноте!
— Ты знаешь человека, который за это возьмется?
— Да, знаю одного.
— Кто он?
— Это я, ваше высочество.
— Ты?
— Да, я. Мне нравятся трудные поручения.
— Бюсси, милый Бюсси, — вскричал герцог, — если ты это сделаешь, можешь рассчитывать на мою вечную признательность!
Бюсси улыбнулся: он знал пределы этой признательности.
Герцог решил, что Бюсси колеблется.
— И я дам тебе десять тысяч экю на покрытие издержек в пути, — прибавил он.
— Ваше высочество, помилосердствуйте, разве за такое платят!
— Значит, ты едешь?
— Еду.
— В Париж?
— В Париж.
— А когда?
— Когда вам будет угодно, черт побери!
— Чем раньше, тем лучше.
— Разумеется. Ну и?
— Ну…
— Сегодня вечером, если желаете, ваше высочество.
— Храбрый, милый Бюсси, ты действительно согласен?
— Согласен ли я? — переспросил Бюсси. — Но вы ведь прекрасно знаете: чтобы сослужить службу вашему высочеству, я пошел бы и в огонь. Значит, договорились. Я уезжаю сегодня вечером. А вы тут веселитесь и заполучите для меня у королевы-матери какое-нибудь миленькое аббатство.
— Я уже об этом думал, друг мой.
— Тогда прощайте, ваше высочество.
— Прощай, Бюсси! Да! Не забудь об одной вещи.
— О какой, ваше высочество?
— Проститься с королевой-матерью.
— Почту за честь.
И действительно, Бюсси, еще более беспечный, веселый и живой, чем школьник, которому колокольчик возвестил о наступлении перемены, нанес визит Екатерине и приготовился выехать тотчас же, как придет сигнал об отъезде из Меридора.
Сигнала пришлось ждать до следующего утра. Монсоро очень ослабел после пережитых волнений и согласился, что ему необходимо этой ночью отдохнуть.
Но около семи часов тот же конюх, который приносил письмо от Сен-Люка, сообщил, что, несмотря на слезы старого барона и возражения Реми, граф отбыл в Париж на носилках. Носилки верхами сопровождали Диана, Реми и Гертруда.
Несли носилки восемь крестьян, которые должны были сменяться через каждое пройденное лье.
Бюсси только и ждал этого сообщения. Он вскочил на коня, оседланного еще накануне вечером, и поскакал в том же направлении.
После отъезда Екатерины король, как бы он ни полагался на это посольство, король, повторяем мы, думал лишь о том, как подготовиться к возможной войне с братом.
Он по опыту знал о злом гении династии Валуа. Ему было известно, на что способен претендент на корону — новый человек, выступающий против ее законного обладателя, то есть против человека скучающего и пресыщенного.
Он забавлялся или, вернее, скучал, как Тиберий, составляя вместе с Шико проскрипционные списки, куда вносились в алфавитном порядке все те, кто не выказывал горячего желания встать на сторону короля.
С каждым днем эти списки становились все длиннее и длиннее.
И каждый день король вписывал в них имя господина де Сен-Люка на “С” и на “Л”, то есть два раза вместо одного.
Оно и понятно, гнев короля против бывшего фаворита исподволь подогревался придворными сплетнями, коварными намеками его приближенных и их суровыми обличительными речами по адресу супруга Жанны де Коссе, бегство которого в Анжу с той самой минуты, как туда сбежал и герцог, следовало расценивать уже как измену.
И в самом деле, что, к примеру, мешало Сен-Люку отправиться в Анжу в качестве квартирьера принца, дабы подготовить ему апартаменты в Анже?!
Посреди всей этой сумятицы, толчеи и треволнений Шико, подстрекавший миньонов точить их кинжалы и рапиры, чтобы резать и колоть врагов его наихристианнейшего величества, Шико, повторяем мы, являл собою великолепное зрелище. Великолепное тем более, что, изображая из себя муху, которая вьется вокруг влекущейся в гору кареты, он в действительности играл значительно более важную роль.
Шико мало-помалу, так сказать, по одному человечку, собирал войско на службу своему господину.
И вот однажды вечером, когда король ужинал с королевой, — а в политически опасные моменты он всегда ощущал особенную потребность в ее обществе, и бегство Франсуа, естественно, сблизило Генриха с супругой, — вошел Шико, растопырив руки и ноги, словно паяц, которого дернули за ниточку.
— Уф! — произнес он.
— В чем дело? — спросил король.
— Господин де Сен-Люк, — сказал Шико.
